К проблеме жанрового своеобразия «Кентерберийских рассказов» Д. Чосера

К проблеме жанрового своеобразия «Кентерберийских рассказов» Д. Чосера

Владимир Соболев

Для Д. Чосера изображение человеческого характера в «Кентерберийских рассказах» как художественной истории человеческой жизни в ее настоящем и прошлом — один из основных принципов жанрообразования. В свою очередь многообразие характеров вырастает из многообразия жанров, включенных в произведение. Эту специфическую взаимосвязь как одну из характерных черт чосеровского метода художественного осмысления действительности можно проследить, например, в том аспекте, как жанр обусловливает своеобразие авторского «я» в произведении. Именно жанр определяет то, что очень важно выявить при анализе художественного целого — личность, позицию писателя, выраженную в «Кентерберийских рассказах».

Не случайно в него вошли все жанры, известные литературе Средневековья, «по типу сборников сказок, новелл и вообще повествований различных видов, встречавшихся на Востоке и Западе до этого периода». Но нарушение принятой иерархии жанров сразу же настораживает и расценивается некоторыми исследователями как «отход от нормы, предполагающей систему». За образцом рыцарского романа следует фаблио, затем дидактическая легенда, и вновь фаблио. Христианская легенда перемежается с пародией на рыцарский роман и нравоучительной аллегорией, историческая хроника — с народной сказкой, восточной легендой, житиями и т. д. Все они скреплены авторским непримиримым отношением к традиционным законам художественного творчества, нивелирующим и авторскую индивидуальность и отличительные черты самих произведений. Художественная мысль автора воспринимается за счет жанра — цикла, выступающего как бы посредником между творчеством автора и читателем, задача которого не только увидеть процесс творчества, но и понять художественную концепцию автора, где главное — образ, характер человека, свободного от шаблона в любом проявлении самого себя. Здесь авторское «я» возникает на основе освоения образов, ситуаций, тем всей предшествующей литературы и проявляется в иронии над ее героями, пародировании мотивов и сюжетов ее произведений. Соотношение собственной позиции с литературной традицией рождает не условный образ «лица», которое ведет повествование, а характер живого человека со сложным внутренним миром и неповторимым образом жизни.

Другим способом образования жанра, его обогащения и развития служит процесс взаимопроникновения жанров. На скрещении многих жанров, на переплетении индивидуального и традиционного у Чосера возникает новый жанр. Происходит как бы внутренняя полемика одного жанра с другим, пародирование, взрывание жанра изнутри, что влияет в свою очередь на дальнейшее преобразование жанров. Собственно, «Кентерберийские рассказы» построены так, что каждый рассказ — это пародия либо на предыдущий, либо на источник. На примере рассказа Сквайра можно подробно рассмотреть, какие свойства нового жанра возникают из взаимодействия двух жанров разного литературного направления, а также как они влияют на углубление смысла произведения и характер рассказчика. Своеобразие рассказа состоит в чередовании обыкновенного и необыкновенного, реального и фантастического в жизни, характерах, мыслях героев.

Это достигается взаимопроникновением свойств жанров городской новеллы, фольклорной сказки и рыцарского романа. По рассказу можно судить о том, что Сквайр — не тот, за кого себя выдает или, вернее, пытается выдать. Сын рыцаря, внешне он верен идеалам отца: из уст его мы слышим книжную историю о «добрых» старых рыцарских временах, когда жили благородные сеньоры, неземные красавицы и фантастические, олицетворяющие добро или зло, существа. Но вчитываясь в смысл истории Сквайра, мы ловим себя на мысли, что находимся под очарованием намеренно скрытой иронии. Фантастическая форма рассказа — только оболочка, таящая реалистическое содержание.

Под пером Чосера фантастический план приобретает очертание миража, который от прикосновения к нему наметанного глаза быстро рассеивается. Фантастика здесь — неудачный штамп. Мы имеем дело с пародированием фантастического в рыцарском романе: переводом фантастического в область реального, обытовляющего это фантастическое. Волшебные предметы, подаренные рыцарем принцессе Канаке, только на первый взгляд кажутся необыкновенными. Как затем выясняется, источник их чудодейственной силы заключается в естественных свойствах вещей. Постепенно у читателя начинают возникать ассоциации, что все эти аксессуары отнюдь не новинка. О достоинствах прекрасного зеркала поведали в свое время ученые мужи Агальсен, Виллион, Стагирит; целебный меч когда-то служил оружием Телемаку и Ахиллу и т. д. Все больше убеждаешься, что история Сквайра грешит художественным эклектизмом мотивов, деталей, образов, сюжетных линий. В рыцаре первой части рассказа можно без труда узнать Черного рыцаря из анонимного романа о Говейне; бесед принцессы и орлицы имеет фольклорный источник. Таким образом, рассказ Сквайра представляет собой типичный образец фрагмента рыцарского романа в последние годы его существования, характеризовавшиеся упадком художественной структуры и философской концепции произведений этого жанра литературы.

Кроме того, все, что происходит с героями, ужасно несерьезно. Царь и его челядь настолько озабочены собственными персонами, что и не помышляют ни о каких приключениях; рыцарь прибыл на пир не из-за Канаки (как то должно было произойти в куртуазном романе), а по деловым соображениям; знаки внимания, оказываемые им государю, не таят в себе ничего двусмысленного по отношению к его дочери.

Прозаизм поступков героев — вот источник скрытой иронии рассказчика.

Видение как формообразующий элемент рыцарского романа также полностью исключается автором: здесь сон героев служит не причиной для того, чтобы увидеть «нечто», удалиться от настоящего в «прелести» грез, а следствием физического состояния человека. Камбускан и Канака засыпают.., чтобы «лучше переварилась пища» и «... чтобы глаза не опухали от бессонной ночи».

Раненая птица молит красавицу о пощаде, но та, забыв, что свобода для всякой «живой твари» дороже всего на свете, «спасает» орлицу от нее: запирает пленницу в роскошной золотой клетке.

Жизнь воспринимается героями такой, какая она есть — с практической точки зрения, а не такой, какой она должна быть. В воспроизведение устаревших истин «золотого века» рыцарства заложен новый взгляд современного Чосеру молодого поколения, в образе Сквайра, на традиционную авантюрную героику жанра, взгляд остроумный, заражающий свойственным только жизнерадостным натурам максимализмом. Так вырисовывается характер Сквайра, получивший завершающие и, казалось бы, неожиданные штрихи в его рассказе. «Сибаритствующий» увалень в портретном наброске Большого Пролога — в роли рассказчика, он вызывает к себе искреннюю симпатию. А по сути дела — перед нами пародия на рыцаря старого типа в новых условиях времени, обнажающая бывшую всегда неприглядной условность идеального героя, погружение которого в жизнь, с одной стороны, мельчит, с другой стороны, по-человечески преображает его. В этом «перевертывании» — полемика с жанром рыцарского романа, в котором уход в другую, неземную, жизнь «очеловечивает» героя.

Приведя в действие портретную галерею Большого Пролога и сделав таким образом статичные лица характерами, Чосер придает драматические черты «Кентерберийским рассказам». Впервые на эту особенность жанра обратил внимание американский исследователь творчества писателя Г. Киттредж. Пилигримы раскрывают свою сущность не только в рассказах и характеристиках автора. Лучше всего они проявляют себя в динамических спорах — диалогах, в насыщенных драматическим содержанием перебранках, целых дискуссиях, наблюдениях друг за другом.

Отсюда и объективность предлагаемых Чосером характеристик персонажей. Самохарактеристики и их отзывы друг о друге чаще всего соответствуют характерам персонажей. Автор подтрунивает над Монахом, раскрывая его моральное скоморошество; Мельник нападает на Управляющего, а тот — на Мельника, и открываются самые неприятные черты в характерах спутников; оскорбляя в непристойных выражениях Повара, Эконом не в лучшем виде изображает себя. В этом случае ничто не противоречит психологическому правдоподобию.

Но встречаются случаи, противоречащие ему. Отрицательные и положительные герои высоко оценивают достоинства тех, «кого они внутренне презирают». Пристав церковного суда со всей страстью защищает и кого... Батскую ткачиху! от наговоров Кармелита; слуга каноника первоначально с почтением отзывается о своем хозяине — шарлатане; из «уважения» к компании, в которой ворюги и пройдохи находятся в таком же почете, как благочестивые люди, Сквайр уступает просьбам Трактирщика.

Подобное несовпадение с «человеческой натурой» — основой характера героев — это условный прием, как считает американский исследователь Г. Демпстер, комическая роль героя, реагирующего на обстоятельства. Ирония, таящаяся в отношениях к антиподам, выражает такое состояние индивида, когда ситуация поворачивается к герою соответственно его роли, и он видит все с позиций этой роли. Данным свойством чосеровского комизма можно объяснить и то, что некоторые истории, предлагаемые героями, не соответствуют (по своему внутреннему смыслу) характерам рассказчиков, оттеняя их новые качества: честолюбие Пристава, беспринципность слуги Каноника, конформизм Сквайра и др.

В наличии разных речевых пластов «Кентерберийских рассказов» также проявляются жанровые особенности драматического произведения. В нем переплетаются и контрастируют разные языковые стили: стиль жития кающейся грешницы, второй Монахини, — с патриархально-эпическим стилем «чистой до святости» Аббатисы; книжная, безличная речь Сквайра — с образной мудростью Франклина; эмоционально-искренняя речь Рыцаря — с казенно-деловым амбициозным рассказом Священника; сочная, откровенно грубая речь Батской ткачихи, всегда готовой повиниться в грехах, оттеняет цинизм правдивых признаний подлинного грешника Пристава.

Характерная особенность жанра драматического произведения находит свое проявление в своеобразном соотношении рассказов персонажей с их речью (например, патетический рассказ Монаха — «правдолюбца» о падениях великих людей и унизительный тон того же Монаха — шута — мироеда, мечтающего выманить у «рассиропившихся» после рассказа странников последнюю полушку). Сюжетная законченность большинства историй дает возможность услышать не просто голоса героев, а воспринять их как характеры.

Подводя итоги вышесказанному, можно говорить о «Кентерберийских рассказах» Чосера как о произведении полифоническом, выбивающемся из средневековых рамок нормативного мышления и в этом смысле приближающемся к произведениям ренессансного склада литературы. Полифонизм произведения поддерживается и лирическими отступлениями с их многообразием суждений, мнений, и ярко выраженным голосом автора, сопоставленным с голосами других героев, и композиционной незакованностью в строгую форму новеллистических сборников, и принципом соединения различных жизненных смысловых сфер, стилевых пластов, влекущих за собой преобразование жанров, нарушение их границ, создание новых жанровых разновидностей. Все это позволяет сделать вывод о том, что «Кентерберийские рассказы» Чосера на общем фоне средневековой литературы выглядят произведением, несомненно, заслуживающим к себе более пристального внимания исследователей, которые до недавнего времени считали его лишь продуктом средневекового художественного сознания.

Л-ра: Литература ХХIX (3). Античная и зарубежная литература. Метод, жанр, стиль. – Вильнюс, 1987. – С. 16-21.

Биография

Произведения

Критика



Ключевые слова: Джеффри Чосер,Geoffrey Chaucer,«Кентерберийские рассказы»,критика на творчество Джеффри Чосера,критика на произведения Джеффри Чосера,скачать критику,скачать бесплатно,английская литература 14 в.

Читайте также