Герман Кант. ​Третий гвоздь

Герман Кант. ​Третий гвоздь

Новая квартира была недурна, но самое лучшее в ней был булочник. Я не из-за него переехал, но из-за него я бы никогда отсюда не уехал. Он пек булочки, о каких все уже давным-давно и думать забыли. Похоже было, что некая исчезнувшая гильдия умельцев оставила на земле одного из своих, дабы показать миру, чего он лишился.

Да, иной раз тебе еще попадется помидор со вкусом помидора. Иной раз огурец пахнет терпко и сладко, как пахли некогда огурцы. Иной раз клубника не только внешним видом напоминает клубнику. Но это большая удача. А удача — это понятие исключительное.
Слова мои могут оказаться несправедливыми, раз известно, что я нашел булочника, булочки которого еще хрустят на зубах и согревают твой карман, пока ты несешь их домой. А нагим зимним утром от их аромата невольно приподнимается твой нос. Нет, они не кислым воздухом наполнены и не холодной замазкой. Их буквально слышишь, когда в них входит лезвие ножа, дабы отделить двойной горбик с золотистым рубцом от пористой коричневатой нижней корки.
Да, слова мои могут показаться несправедливыми, когда речь идет о таких булочках и о таком булочнике. Быть может, я несправедлив, но, быть может, у меня есть на то основания, и тогда я справедлив. Давайте спокойно разберемся.
Само собой разумеется, булочник пек булочки не для меня одного. Увидев впервые очередь перед его дверью, я твердо решил, что никогда не стану ее составной частью. Уж так хороши никакие булки быть не могут, подумал я. Но, откусив от древнего хлебобулочного изделия из кооперативного магазина, я несколько поколебался в своем решении. И в одно прекрасное утро встал в хвост к булочнику.
"Булочник открывал в семь. Информация, в правильности которой можно поклясться. В самом деле, он открывал в семь, и за полчаса до открытия я становился в очередь. Женщина, стоявшая передо мной, тотчас смекнула, что я тут новичок, и за то, что я в ответ на ее ошеломляюще цепкие вопросы начал по частям выдавать мою биографию, посвятила меня в технику добывания булочек у булочника Швинта. Говорила она чуть громче обычного, как это делают люди, тугие на ухо.
— Вы у нас новичок? — спросила она и тут же добавила. — Вы у нас новичок. — И добавила. — В полседьмого как раз вовремя. Слишком долго стоять не придется, и слишком поздно не будет. Вы новый жилец у Шлоссеров? Но вы не похожи на холостяка. Или вы в разводе? Стало быть, в разводе. Если будете приходить в полседьмого, то наверняка получите булочки. А кто позже встает, тому достаются хлебцы. Хлебцы Швинта недурны, но булочки Швинта точно с кайзеровского стола. А там, откуда вы переехали, тоже был такой булочник? Нет, не было, иначе вы бы не переехали. Покажите-ка вашу сетку! Ну, эта пойдет, но не являйтесь к фрау Швинт с пластиковыми сумками, куда ей приходится запихивать булочки силой, а то она станет давать вам самые мятые. И жесткие пластиковые сетки она терпеть не может, ее от них тошнит. Самое лучшее — льяной мешочек, мягкий, как булочки Швинта, и должна вас предупредить — Швинт сидел за убийство, он ревнив.
По мне, пусть ревнует, я желал только его булочек. Но чуточку мне ее слова польстили, ведь женщина меня совсем не знала и свое предостережение высказала по одному внешнему впечатлению.
Однако я очень скоро понял, что булочник ревнует невзирая на лица. Любой мужчина, оказавшийся рядом с его женой, вызывал его подозрение, и он не давал себе труда скрывать это.
Большого смысла в его ревности не было, ибо булочница, хоть и вполне миловидная, целиком отдавалась продаже булочек. Как муж ее слыл мастером своего ремесла, так она была мастерицей своего. Она знала, кто берет бледные булочки, а кто любит поджаристые, она резала хлебы так, что доли его действительно были половинками, большую часть покупателей она знала по именам, она благодарила и здоровалась, для детей и стариков находила особое словечко, а кто болел, тому позволялось быстренько сказать, что теперь он чувствует себя лучше.
Сколь высокого класса она была мастерицей, ясно было из поступков ее покупателей. Они сами следили, чтобы она могла работать бесперебойно, для чего во всех своих действиях подлаживались под ее действия. Деньги, сколько было нужно, все держали наготове, взрослые помогали детям, а молодые женщины следили, чтобы щетинистые дедушки и глухие бабушки не задерживали движения.
Опытные же покупатели посвящали во все тонкости новичков, как, например, фрау Лёрке меня:
— Если хотите регулярно получать булочки, так покупайте регулярно пирожные. На булочках Швинт ничего не зарабатывает, а пирожные у него так себе. Но если вы не станете их покупать, так скоро почувствуете. Не все булочки Швинта как одна, и те, которые не удались, получите вы. Или окажется, что вы опоздали, и придется вам брать хлебцы. Но если вы покупаете пирожные, фрау Швинт пошарит за горой хлебцев, где у нее отложены для покупателей пирожные. Как вас зовут, вы можете сказать, когда Швинт будет в лавке. Лучше всего, если вы скажете это ему, тогда он не подумает, что вы хотите чего-то от его жены. Если Швинт так подумает, хорошего будет мало. А как вас зовут?
— Меня зовут Фарсман, — сказал я и подумал: ради того, чтобы получить удовольствие за завтраком, все это, пожалуй, слишком накладно, а иной раз звучит едва ли не угрожающе. И еще я подумал: жизнь — сложнейшая система, и не только вся в целом, но и во всех ее частях.
Люблю размышлять на подобные темы; мне это доставляет все больше удовольствия, особенно с тех пор, как я живу один. И люди стали теперь больше возбуждать мое любопытство, что, вообще-то говоря, удивительно — после развода я о людях вообще слышать не желал. Но теперь я с участием наблюдал за тем, как равномерно и непрерывно течет очередь постоянных покупателей Швинта мимо расторопной булочницы, и получал истинное удовольствие, наблюдая, как проворно совершается обмен между ею и покупателями. Я наблюдал за фрау Швинт и слушал ее с наслаждением чисто технического толка, но когда в теплом облаке булочного аромата в лавку вошел булочник, внося свежие изделия, я все-таки осторожности ради перевел взгляд на слоеные пирожные и рогалики. Недаром же фрау Лёрке меня предостерегала.
Булочник поздоровался, и двенадцать покупателей в лавке дружно ответили ему, по их тону было ясно, что это король вышел показаться своему народу. Король заполнял бреши на полках с белым хлебом; делал он это не глядя. А разглядывал нас, причем с интересом, в данном случае неудивительным. В конце-то концов, пек он свои восхитительные редкости для нас, и потому его заботило, имеет он дело с ценителями или с профанами. В конце-то концов, он из-за нас поднимался глубокой ночью и потому вправе был разглядывать нас так пристально. В конце-то концов, он вносил в нашу жизнь наслаждение и потому вправе был на всякие взгляды.
Все это хорошо, но поступал булочник, оглядывая нас, весьма странно. Он, правда, не пропустил никого, но от одного отводил взгляд очень быстро, а на другом задерживал его надолго. На восьмерых женщин, не считая его собственной жены, ему потребовалось не так много времени, как на каждого из нас — четырех мужчин, и из них опять-таки я получил львиную долю.
Говорю я так не в похвалу себе и не из тщеславия. Я был новичок, к тому же это зависело от возраста других покупателей-мужчин. Кто знает, какова была жизнь, которая скрючила их и посеребрила их головы; но они были старые и седые, старые и скрюченные, и ни один булочник с молодой женой не стал бы терять из-за них покой.
Из-за меня тоже не нужно было никому терять покой — ни булочнику, ни мяснику, ни сукностригальщику. Не зажила еще рана, которую нанес мне развод. Мне надобны были только свежие булочки, а не новые дамы.
Но этого булочник знать не мог, да это его вовсе не касалось. Я хотел одного — совершать обмен денег на товар, а при подобных отношениях чувства только мешают. Мы с тобой, подумал я, вернув ему его взгляд, будем связаны единственно платежами, что ж до чувственности, так с меня хватит ощущений, которые я испытываю, впиваясь зубами в свежую булочку.
Возможно, это моя фантазия, но мне показалось, что мнительный булочник успокоился. Он вытащил из кармана халата два льняных мешочка, один белый, другой клетчатый, и стал выбирать из своих отборных булочек самые отборные. В клетчатый мешочек он уложил восемь на диво пропорциональных и на диво золотисто-коричневых булочек, а белый мешочек наполнил десятью различными образцами из ассортимента — булочками бледными и темными, хлебцами плоскими и пышными и двумя рогаликами, один был хрустящий, другой молочно-белый и мягчайший.
Мастер, что было очевидно, с давних пор набил руку, отбирая и упаковывая булочки, а сам процесс явно относился к утреннему ритуалу, ибо никто, кроме меня, не выказал ни малейшего к нему интереса или удивления. Я был удивлен, признаюсь; булочник целиком завладел моим вниманием, и потому я заметил, что и я завладел его вниманием.
Обычно даже по спине мужчины можно уловить, есть ли ему дело до того, здесь ты или нет. Поэтому я увидел, что, как только подошла моя очередь и я оказался перед булочницей, ее супруг, затаив дыхание, выслушал мои слова. Произнести, собственно, мне следовало только: «Пожалуйста, две булочки!» Вместо этого я сказал:
— Шесть булочек, пожалуйста: две поджаристые, две бледные и две обычные, если можно!
Спроси меня кто-нибудь о причине: меня, видимо, подхлестнуло количество булочек, которое отпускал самолично хозяин. Мне казалось, думаю я теперь, что не подобает вступать в сообщество постоянных покупателей с грошовой покупкой, а дифференцированным заказом я, по всей вероятности, хотел показать, что во мне можно предполагать знатока.
Мне и в голову не приходило скрывать, что я — человек одинокий, но по спине господина Швинта я прочел, как он понял мой заказ: у человека есть жена и ребенок, и они для него кое-что значат. Они не просто берут, что он приносит, а он приносит то, чего они хотят. Они обладают собственным вкусом, который он принимает в расчет. Новый покупатель — чуткий и заботливый отец семейства. Стало быть, отбой, в известной, хотя бы, степени.
Ну, а что до меня, мой добрый друг, подумал я, увидев, как расслабилась спинная мускулатура булочника, что до меня, то вам вообще незачем бить тревогу. Я вышел не на охоту за юбкой. Я совсем недавно побывал у судьи по бракоразводным делам и не желаю его больше видеть. У меня на глазах, глубокоуважаемый мастер-булочник Швинт, моя жена из нормального человека превратилась в юридическое лицо, и это произвело на меня самое мерзопакостное впечатление.
Так я думал и так сказал бы, если бы уже на сей раз нам с господином Швинтом довелось побеседовать и были бы мы при этом одни. Но мы были не одни, и я был еще новичок. Поэтому я заплатил за булочки и вышел из лавки, а на пути домой стал себя ругать — ведь теперь я вынужден постоянно покупать тройную порцию потребных мне булочек, ибо две поджаристые, две бледные и две обычные — это, во всяком случае, фрау Швинт, господин Швинт и тугая на ухо фрау Лёрке взяли себе на заметку. Стоит мне ограничить в дальнейшем заказ двумя булочками, так я наверняка подвергнусь допросу со стороны фрау Лёрке.
Но допрос и без того состоялся на другое утро. Соседка Лёрке хотела знать, вправду ли я съедаю за завтраком шесть булочек и почему таких разных. Но я хорошо подготовился. Я выдумал для нее двух сослуживиц и намеками дал понять, что между ними и мной существуют близкие отношения, такие близкие, что я по сути дела не для себя, а оказывая услугу обеим дамам, встаю чем свет в очередь к булочнику. Фрау Лёрке моя история очень понравилась. Постепенно я и сам стал чувствовать симпатию к двум особам, которых измыслил, дабы объяснить фрау Лёрке потребляемое мною количество булочек. Они были несказанно обаятельны, обе. Характером и обликом более разных не придумать, и только в одном были они похожи: в их серьезной привязанности ко мне. К тому же — хорошо, что я этого не забыл, — и еще в другом были они схожи: они — иначе я не искал бы их близости, — они были не замужем. Но в остальном они резко отличались друг от друга, что можно заметить по булочкам: одна, поджарая, любила поджаристые, другая, пышная, предпочитала пышные. Игра слов вызвала у фрау Лёрке смешок.

Кто знает, как она меня поняла. Она и впрямь плохо слышала. Например, она считала, что я бухгалтер книготорга, а я, в ответ на один из ее бесчисленных вопросов, сказал, что я бухгалтер и книголюб. На первый взгляд как будто не так уж важно, но позже выяснилось, что очень даже важно.
Пока фрау Лёрке плотоядно выспрашивала меня о моих бухгалтершах, это было неважно, а в первую же субботу вся эта путаница пришлась мне очень кстати. Я, не подумав, заказал все те же три пары булочек, и тут весьма кстати оказалось, что книжные магазины работают и по субботам, а другие учреждения, напротив, не работают.
Если ты бухгалтер и живешь на бухгалтерскую зарплату, так две иллюзорные невесты становятся довольно накладными. Лишние булочки и так обременили мой бюджет, но не мог же я покупать себе пирожные, как посоветовала мне фрау Лёрке, не обеспечив обеих моих подруг эклерами и слойками.
Избыточные булочки, которые я приобретал только потому, что спина булочника выдала его подозрения, не только в финансовом смысле вывели меня из равновесия: у меня никакой охоты не было толочь несъеденные булочки и получать панировочные сухари, тем более что я не знал, на что мне вся эта куча сухарей, а бросать в пасть мусоропровода оставшиеся лишние пирожные совесть не позволяла. Оттого-то я и стал захватывать изумительные булочки и не столь изумительные пирожные в мою бухгалтерию, а тут запутался еще больше: теперь у нас все захотели таких чудесных булочек, и мне пришлось выпутываться и выдумывать, что у булочника Швинта до сих пор ограниченный контингент покупателей. Но пирожных скоро никто, кроме прожорливой фрейлейн Вейгель, есть не хотел, и тотчас о нас с фрейлейн Вейгель начали судачить.
С чисто бухгалтерской точки зрения моя затея была нерентабельна: пять раз в неделю подъем на полчаса раньше, десять-двенадцать марок в месяц лишних за ненужные мне булочные и кондитерские изделия, утомительный интерес фрау Лёрке к моей двойной любовной истории, благодарность фрейлейн Вейгель и колкости сослуживцев и, наконец, усилия, которые все-таки требовались, дабы общение с фрау Швинт ограничилось удовольствием от хрустящих булочек, что в свою очередь требовалось возможно яснее дать понять опасному булочнику соответствующим поведением, — все это из-за двух булочек было явно неразумно с математической точки зрения.
Только математика мало что значила, когда я впивался зубами в булочки Швинта. Это были такие булочки, что всякие расчеты отпадали. Это была сама жизнь.
Звучит, может, утрированно, но я воспринимал их именно так. Или точнее говоря: я мог их так воспринимать, когда все-таки подсчитал и вычислил, что стоимость одной булочки, действительно мной съедаемой, превышает семьдесят пфеннигов, не учитывая подъема спозаранку и мук совести. Бухгалтер во мне воспринял этот факт как чистое безрассудство, и оттого каждое утро, впиваясь зубами в мой сверхдорогой завтрак, я представлялся сам себе этаким разудалым молодцем. В таком настроении я приходил на работу, и в конце концов сослуживцы стали говорить, что развод повлиял на меня благотворно.
Я, правда, знал, что это не так, но не возражал и не сопротивлялся, когда ощутил, что язык у меня стал бойчее и руки-ноги стали двигаться свободнее.
Разумеется, считать булочки самой жизнью — преувеличение, но, бесспорно, жизнь вновь привлекла мое внимание, когда в то утро после переезда я встал в очередь перед лавкой Швинта. А когда я как-то другим утром впервые вступил в разговор с булочником, я уже не робел, я был разве что ему благодарен. И меня ничуть не удивило, что фрау Лёрке сообщила этому человеку обо мне все известные ей сведения. В конце-то концов, она и меня снабдила всеми сведениями о нем, включая данные из списка лиц, имеющих судимость.
А что мы с булочником оказались в лавке одни, объясняется гриппом, который удерживал меня до двенадцати в постели, до того часа, когда, как знали постоянные покупатели, ни булочек, ни даже хлебцы купить было уже нельзя; фрау Швинт хлопотала в это время на кухне, к немногочисленным покупателям выходил ее муж.
Он спросил:
— А что, сегодня в книготорге выходной?
Мне понадобилась секунда-другая, дабы расшифровать эту фразу, но когда я уразумел, какой смысл она в себе несет, я понял, что фрау Лёрке пересказала булочнику все касательно меня, включая свою ослышку.
— Только у меня, — ответил я. — Легкий грипп.
— Н-да, видите, — сказал он, — я себе этого позволить не могу.
Мы с различных точек зрения обсудили проблему огромной ответственности, которая лежит на независимом мастере, владельце булочной, но именно господин Швинт под конец объявил, что его профессия имеет и приятные стороны.
— Стоит мне подумать, — сказал он, — скольким ближним своим я скрашиваю начало дня, как я чувствую огромное удовлетворение.
— Да, — ответил я, и мне удалось подпустить в интонацию зависти, — кому дано это познать — тот человек счастливый.
Булочник испытующе посмотрел мне в глаза, казалось, он что-то обдумывает, и при следующих его словах у меня создалось впечатление, что разговор наш перемещается в новую, высшую фазу. Ибо господин Швинт высказал мнение, что и бухгалтер книготорга имеет возможность скрашивать людям жизнь.
С таким предположением я спокойно собирался согласиться, но, прежде чем я это сказал, господин Швинт присовокупил к нему некую загадочную фразу:
— Правда, я больше думаю в этом случае о вечере, чем об утре, ведь наш брат только вечером может себе это позволить, утром у нас одни булочки на уме, вы ж понимаете!
Я ровным счетом ничего не понимал, но господин Швинт, видимо посчитал выражение моего лица соответствующе верным для данного этапа нашей сделки. А что мы заключали сделку, я понял из его последующих слов:
— Предположим, я был бы вашим клиентом, тогда получилось бы, что вы ищете у меня отрады для утренних часов, а я у вас — для вечерних. Если бы я вам сказал: не принесете ли вы мне что-нибудь отрадное на вечер? — вы бы наверняка подумали: уж этот мне Швинт, да он рехнулся! Я каждое утро стою полчаса в очереди у него в лавке, и за это еще должен ему что-то на прилавок выложить? В чем же тут, подумали бы вы, моя выгода?
Я, однако, в своих раздумьях до этого еще не дошел. Я остановился на вопросе, что подразумевает этот человек под отрадой вечерних часов и каким образом книготорг может быть в этом замешан, и я воскликнул про себя, что вот он, удобный момент, когда мне следует сказать мастеру Швинту об ослышке его покупательницы Лёрке.
Появление пожилой женщины прервало загадочный диалог между булочником и мной, но и в перерыве я не смог его обмозговать, ибо разыгравшаяся на моих глазах сцена с грубой наглядностью показала мне, чего можно ждать от булочника Швинта, если не прийти вовремя в лавку.
— Но, фрау Людериц, — сказал булочник, — уважаемая моя покупательница, о чем только вы думаете? Булочки, сейчас? Хлебцы? Рогалики в это время? Как давно вы у меня покупаете хлеб, фрау Людериц? Вы же знаете, что в это время даже сухой крошки не остается!
Господин Швинт отпустил фрау Людериц пол серого хлеба и обратился ко мне, ибо он был не из тех, кто промолчит в надежде, что инцидент сам по себе воздействует на свидетеля.
— Да, да, господин Фарсман, — сказал он, — вот как бывает, если человеку нечего предложить. Жестокий мир, но ни вы, ни я его не создавали. Вот пусть каждый и крутится.
Я попросил вторую половину серого хлеба и хотел идти, но булочник решил во что бы то ни стало заключить со мной сделку.
— Господин Фарсман, — сказал он, — с тех пор, как вы мой покупатель, я к вам приглядываюсь. Вы, заметил я, человек наблюдательный. Вы не раз видели, как я наполняю булочками два мешочка. Но чего вы не видели, так это куда я оба мешочка деваю. А я вешаю их в уголке двора на два определенных гвоздя. За одним мешочком приходит мой зубной врач, за другим — тот человек, который заботится о моей машине. Там есть еще третий гвоздь, но больше, и это железно, гвоздей там не будет.
Господин Швинт замолчал, но молчание его словно подсказывало мне, что мне следует сказать:
— Так вы считаете, что третий гвоздь… О, это прекрасно, только надо мне поточнее знать, какую ответную услугу имеете вы в виду.
— Разумеется, господин Фарсман, а то вы еще притащите мне книги по астрономии или болгарские поваренные. Хотя, думается мне, я выразился довольно точно. Отрада для часов вечерних, вы понимаете?
Теперь я тоже так думал, но сказал, что, насколько мне известно, предложения нашей книготорговли в этой области не слишком разнообразны и не особенно четко профилированы.
— Насколько вам известно, господин Фарсман, ну и шутник же вы! Я и не хочу ничего необыкновенного, я хочу только то, что имеется, но чего я никак получить не могу. К примеру, если вы мне достанете эту китайскую штуковину «Чинг, Пенг, Мек», так вам не придется больше покупать мои торты и пирожные.
Я был слишком поглощен сделкой, в которой пока мог участвовать лишь наведением справок, и потому у меня не нашлось минутки, чтобы подивиться самокритике булочника по отношению к собственным изделиям, но перспектива избавиться от принудительной покупки пирожных, равно как от благодарности фрейлейн Вейгель и пересудов на работе, а также от бессмысленного денежного бремени заставила меня согласно кивать в ответ на то, что преподносил мне господин Швинт; когда же я понял, что главный мой выигрыш — все рабочие дни две теплые булочки плюс полчаса сна, я воскликнул, зная по кинокартинам, как это делается:
— По рукам!
И булочник Швинт тут же доказал, сколь пунктуально собирается он соблюдать нашу сделку; он полез в какой-то потайной ящик — это, конечно же, был потайной ящик — и выложил мне шесть булочек: две поджаристые, две совсем бледные и две обычные.
Я заплатил, поблагодарил и ушел, устояв перед соблазном воспользоваться случаем и освободиться заодно от моих двух призрачных возлюбленных, ибо подозревал, что господин Швинт видел во мне человека, который с пониманием отнесется к его желанию, поскольку я открыто признавался в двух подругах.
Кстати, он, видимо, считал, что они посещают меня и больного, он ведь дал мне булочек и на их долю, хотя знал, что я сегодня не иду в книготорг.
На этом месте я прервал свои размышления и рявкнул на себя: эй, псих, ты же не в книготорг пошел бы на работу, если бы пошел. Если бы ты пошел, то пошел бы в свою бухгалтерию, а как ты там раздобудешь эту проклятую книжонку «Цинь, Пин, Мей», одному богу известно!

Я очень хорошо помню, как дико вел себя мой кузен, одолживший мне как-то раз этот китайский роман. Он потребовал с меня залог и каждый вечер забегал, дабы убедиться, что эта бульварщина еще у меня, а потом интересовался, сколько я прочел, и тогда обсуждал со мной пикантные места, в конце же концов он выказал склонность расписывать мне пикантные места своей собственной биографии. Но в этом деле «Цинь, Пин, Мей» была много лучше.
Плохо было другое; прочитав эту книгу, я ошибочно посчитал, что во всех толстых старых китайских книгах полно таких вольностей. Я потратил уйму времени, разыскивая вкрапленные в них неприличия, но, в сущности говоря, получил информацию лишь о меню, оскорблениях на дуэли и философских взглядах, не очень-то мне понятных. Знать все это вовсе не вредно, но практическая польза от этого чтения весьма ограниченна. Чего нельзя сказать об информации, полученной мной из книги «Цинь, Пин, Мей», но, попытавшись раз-другой это доказать, я скоро заговорил, как мой кузен, чего я, конечно же, хотел бы избежать.
Избегал я также думать о том, что в моих силах выпросить у кузена в пользу булочника и, стало быть, в мою пользу описание китайских обычаев. Он еще тогда, когда дал мне почитать эту книгу, охотнее всего привязал бы ее длиннющей прочнейшей веревкой, которую дергал бы, желая меня проконтролировать.
Вдобавок он никогда не поверил бы мне, что я от этого буду иметь всего-навсего чуть больше денег, чуть больше времени для сна и чуть больше удовольствия от завтрака. Этого родственника я мог спокойно опустить, размышляя над путями, которыми можно было раздобыть «Цинь, Пин, Мей».
Но все-таки в конце концов мне осталось только обратиться к нему, ибо среди моих знакомых ни один не признался, что владеет сим пикантным опусом, — кроме фрейлейн Вейгель, у которой я в своей беде тоже спросил о книге. Никогда еще, сказала фрейлейн Вейгель, к ней не обращались с таким откровенным предложением, но она ценит это, и если я вечером зайду к ней, то мы, распределив роли, почитаем избранные места. По манере, с какой она ткнула меня пальцем в ребра, попросив не забыть слойки и эклеры, я понял, что она отличалась не только прожорливостью. Мне было все это весьма неприятно, ибо фрейлейн Вейгель сообщила всему отделу о моем предложении. Так она, во всяком случае, сказала — предложение, и у нас в бухгалтерии несколько дней все, не считая меня, очень даже веселились. В ответ я лишил фрейлейн Вейгель швинтовского торта. Я отдал его глухому на Гуманн-плац.
А булочник-книголюб вел себя тоже очень странно. Если раньше он входил в лавку, чтобы доставить свежие булочки, или наполнить оба льняных мешочка, или проверить, не пожирает ли какой мужчина его жену плотоядными взглядами, то теперь он появлялся всегда, когда я был в лавке, начинал с вопросительной мимики, но затем переходил к пантомиме, и, буквально присасываясь ко мне взглядом, помахивал мешочками зубного техника и автотехника, и под конец так натягивал кожу У глаз, что они сужались в две весьма многозначительные щелочки.
Понятно, мне не оставалось ничего другого, как с сожалением пожимать плечами, и понятно, что наш обмен жестами не остался ни для кого секретом, и, стало быть, для булочницы он тоже не остался секретом. Однажды она растерянно глянула на мужа, потом на меня, и я в ответ тоже с сожалением пожал плечами. Я хотел всего-навсего дать ей понять, что не отвечаю за мимику ее мужа. Но тот внезапно в глубокой задумчивости поглядел на свою жену, а потом на меня… ох, этого мне только не хватало.
Я крикнул, и в голосе моем слышалась благая весть:
— Как всегда, фрау Швинт, две обычные, две меня и еще, как всегда, две бледные и две поджаристые!
До булочника моя благая весть дошла, и он удалился в пекарню, а я вернулся домой весьма озабоченный, после чего, все еще озабоченный, отправился на работу. Да, явно настало время раздобывать эту китайскую книжонку, ведь булочник, как известно, был чокнутый. Кто знает, к каким пантомимам был он готов, дабы недвусмысленно напомнить мне о романе «Цинь, Пин, Мей» и его волнующих сценах.
Если был человек, имевший основание считать булочками те сморщенные хлебные комки, которые магазины предлагают под товарным наименованием «булочки», и избегать порога булочника Швинта, так это был я. Но я, и я это с ужасом понял, оказался полностью во власти булочек булочника Швинта. Я был одержим страстью, о которой, возможно, свет еще не слышал, я был одержим болезненной страстью к булочкам.
А болезненная страсть есть болезненная страсть. Будь то пьянство, обжорство или ревность, почти безнадежно от нее избавиться. Стало быть, ты и предаешься ей. Стало быть, ты должен расплачиваться. Стало быть, господин Швинт должен получить свою книжицу «Цинь, Пин, Мей». Стало быть, я должен отправиться к кузену.
Я сразу же спросил кузена, не продаст ли он мне этот китайский бестселлер, а он, ни минуты не раздумывая, ответил:
— Ни за какие деньги!
Это, однако, ничего не значило, ведь не зря он довольно долго продавал старые машины. «Ни за какие деньги!» значило «За очень большие деньги!» или «Хоть и не за деньги, нет, не за деньги, но я готов выслушать предложения».
Правда, я не мог ничего предложить ему. Бухгалтер и в этом смысле должность с весьма ограниченными возможностями, ибо такой товар, как деньги, у нас встречается только в виде знаков, а захоти кто получить их в подлинном виде, пришлось бы ему вступить в весьма разветвленные связи. Но тут уже начинается уголовщина.
Во время сделок в самый решительный миг принято скорее молчать, чем болтать, а раз я ничего другого и не мог, то замолчал после восклицания кузена и, дабы использовать текущее время, стал размышлять: булочник, к примеру, думал я, выдал бы мне без единого слова вторую половину того серого хлеба, первую половину которого получила бедняжка фрау Людериц, будь я для него просто бухгалтером. Ни словом не обменялся бы он о вечерних радостях с каким-то бухгалтером, не говоря уже о дельце, в котором были замешаны свежие булочки и хоть старая, однако вполне свежая история.
Я как раз обмозговывал вопрос, не являемся ли нынче мы, бухгалтеры, истинными пролетариями, когда мой кузен воскликнул вторично:
— Ни за какие деньги! Но, — продолжал он и придал своему лицу выражение, какое, думается мне, придают короли в сказках своим лицам, давая бедным странствующим подмастерьям немыслимые задания, — но, — повторил кузен, — если ты достанешь мне билет на бал в зоопарк, то китайский фолиант твой.
Да, он как-никак мой родственник, и я не вправе сказать, что прочел в его лице коварство, но билеты на бал в зоопарк — это черт знает что! Билеты на этот бал даже при фантастических обстоятельствах получить невозможно.
Мой кузен знал это и знал, что я это знаю. Судя по доходившим до нас вполне достоверным сведениям, участники сего гулянья были особы столь же сиятельные, какие в последний раз наблюдались на тонущем «Титанике». Торговцы антиквариатом, диспетчеры экспедиционных контор, вулканизаторы, модные парикмахеры, руководящие руководители, приемщики объявлений, владельцы лакировочных мастерских и гаражей, родственники родственников, продавцы транспортных средств и продавщицы магазинов моды — всех их весьма мало касались дела зоопарка, зато весьма близко касался бал, названный его именем.
Чудеса, думал я в шоке от экстравагантного требования кузена, чудеса, что булочника Швинта нет в числе избранных, хотя ему легче легкого было бы туда попасть, — известный мешочек на известном гвоздике на известной балке на известном дворе… Но, видимо, они не знали о существовании друг друга, человек с билетами на бал и Последний Истинный Булочник, и это хорошо, иначе что бы делал я, заключи они между собой сделку? Я бы остался вне игры, поскольку раздатчик столь желанных билетов наверняка умел раздобывать и китайские романы с гривуазным уклоном. Зачем тогда, с какой для себя выгодой стал бы булочник Швинт что-то вешать для меня на гвоздь?
Мне пришлось бы и дальше вставать в полседьмого утра в хвост, пришлось бы и дальше обременять свой бюджет и продолжать сказочку о несбалансированном любовном очаге, никогда не перестал бы я возбуждать подозрение булочника, питаемое им ко всем мужчинам, с которыми он не заключает сделок, а главное, мне пришлось бы и дальше блуждать в дебрях, где теплая булочка — только милость, но никак не верняк.
Какое же счастье, что обладатель билетов ничего не знал об обладателе булочек, и случись мне — теоретически — встретить первого, как я встретил второго, я бы не сказал Властителю Бала ни слова о существовании Последнего Великого Булочника.
Но это была лишь абсурдная гипотеза, и я сказал кузену, что мы по рождению и положению вовсе не те люди, кто вхож на подобный бал, и как, ради всего святого, пришла ему в голову этакая безумная идея.
Нет, серьезно, он увидел девушку, кормившую каракулевых овец, и, серьезно, он надеется отыскать сию неповторимую прелестную чудо-пастушку в бурлящей роскоши празднества.
— Там, — сказал он, и при этих словах матерый владелец «Цинь, Пин, Мей» покраснел, — там я с ней заговорю.
Ну-с, возможно, кто-нибудь и найдется, кто, подобно мне, готов ради двух булочек впутаться в мудреное переплетение интересов, однако не способен оценить выражение лиц своих ближних, а я вот счел выражение лица моего кузена более чем странным. Единственным объяснением тому служила любовь, ибо единственно в любви никакие сделки не имеют силы.
Эту истину уясняешь себе, осознав, что кузен готов расстаться с «Цинь, Пин, Мей», при условии, естественно, если благодаря этому он встретится с девушкой, от которой, надо думать, чуть-чуть попахивает овцами.
Безумие кузена подстегнуло и меня: я расспрашивал всех подряд, пока не сыскал человека, распределяющего билеты на бал в зоопарк. Разумеется, это не было его основной профессией, по профессии он был Первый Уполномоченный по Охране Государственной монополии на винокурение и продажу спиртных напитков и, как таковой, был человек железный.
Принял он меня за какого-то странного авантюриста, так как я без всяких околичностей попросил у него билет на бал, и потому не стал тратить на меня ни сетований, ни аргументов, а просто рассказал мне наиболее драматические случаи из своей жизни двойного стража — государственных и общественных интересов.
Посягательства на винную монополию были по сравнению с происшествиями, которые имели место, когда речь шла о билетах на бал, просто детской шалостью, и насколько устойчивой была Государственная винная монополия, настолько неустойчивым был принцип справедливого распределения билетов на праздник в зоопарке.
У двойного стража просто в голове не укладывалось, как это получается, что он вручает билеты добропорядочным зав-отделами, бригадирам и лучшим спортсменам, а когда дело доходит до торжественного полонеза, то сомнительный мороженщик с улицы Пренцлауэрберг приглашает на танец даму, Снимающую благоприятную должность в бюро по приему заявлений, а потому имеющую возможность заранее ознакомиться с наиболее заманчивыми из таковых.

— И как это им удается, — удивлялся Первый Уполномоченный.
Казалось, он не в состоянии поверить, что люди могут обделывать какие-то темные делишки, и потому я ограничился расплывчатым замечанием, что у людей, мол, есть связи, но он и тут ничего не понял.
— Связи, — сказал он, — вот я и спрашиваю: как завязывают люди эти связи? Они же не могут дать в газету объявление: «Предлагаю билеты на бал, ищу…» Или: «Ищу билеты на бал, предлагаю…» А что, собственно, предлагаете вы?
— Я ничего не предлагаю, — ответил я, — я только ищу! — И в моих словах послышалось странноватое звучание правды.
Поняв, что я действительно ничего не предлагаю, я был озадачен и готов был в этом видеть причину своей отваги. Пожалуй, я и вправду поступал отважно, вот так, без каких-либо сподручных средств, разыскивая входные билеты на праздник, пользующийся самым шумным успехом, отважно или безумно, ибо без средств — значит, без перспектив.
— А что вам нужно? — обратился я к Первому Уполномоченному по Охране Государственной винной монополии, и наверняка он приказал бы меня арестовать после этого вопроса, была бы тема нашей встречи винно-налоговая.
— А у вас и вправду ничего нет? — спросил он.
— Можно сказать, что ничего, — ответил я. — Я знаю некоего ревнивого булочника, который повесит для меня на гвоздь две теплые булочки, если я раздобуду ему некую пикантную китайскую книгу, и у меня есть влюбленный кузен, который отдаст мне эту пикантную китайскую книгу за один билет на бал в зоопарке.
Первый Уполномоченный покачал головой и сказал:
— Два билета!
— Нет, — возразил я, — ему нужен только один. Но Первый Уполномоченный решительно возразил:
— Ему нужно два! Принцип моего распределения — никогда не выдавать один билет. Бал в зоопарке — это бал для любящих пар, а кто хочет попасть туда в одиночку, тот все мне перепутает. Из моих рук все получают только по два билета!
— Ладно, — сказал я, — давайте два.
— Это я рассуждал чисто теоретически, — ответил Уполномоченный, — я только пояснял свой принцип. Вы ничего не предлагаете, мне ничего не нужно, мы можем отлично рассуждать теоретически.
— Интересно, — спросил я, — вам и вправду ничего не нужно? Так-таки совсем ничего?
Уполномоченный, и это было заметно по его виду, досконально себя проконтролировал и наконец ответствовал на мой вопрос:
— Мне ничего не нужно, только это и позволяет мне говорить с вами так свободно. И еще тот факт, разумеется, что у вас ничего нет. Были бы вы, например, служащим загса и было бы у вас одно свободное место для бракосочетания в пятницу на следующей неделе, тогда я не мог бы с вами так беседовать. Но вы, видимо, не служите в загсе.
— Точно так же, как не торгую книгами, — ответил я. — А вам действительно нужно место в пятницу на следующей неделе?
— Моему сыну нужно. Сперва они вообще не хотели жениться, а теперь вынь да положь им следующую пятницу. Сын потребовал, чтобы я предложил служащей загса за пятницу два билета на бал. Знаете, что я сделал? Я это сделал. И знаете, что ответила мне сотрудница бюро записи актов гражданского состояния? Она спросила, знаю ли я, какой длины список ожидающих место в пятницу. Он такой же длины, как список ожидающих телефон. Чего ей не нужно, так это билетов на бал. А что ей нужно, так это личный телефон.
Он, казалось, недоверчиво заглянул в свою душу и стал свидетелем внутренней борьбы, и то, что он сказал мне после этого, было сообщением об исходе этой борьбы. Он сказал:
— У вас случайно нет связей с кем-нибудь, у кого есть связи на телефонной станции?
Я возразил ему:
— А у вас нет случайно связей с кем-нибудь, у кого есть связи с распределителем билетов на бал в зоопарке?
Ему понадобилось время, дабы увязать свой вопрос с моим вопросом, и тут наконец Первого Уполномоченного по Охране Государственной монополии на винокурение и продажу спиртных напитков осенило, он взволнованно воскликнул:
— Ах, вот, значит, как это делается!
Он принял меня за авантюриста, когда я к нему пришел, но когда я уходил от него, я стал авантюристом. Ибо я шел искать человека, ведающего телефонами. В карманах у меня ничего не было. В сердце моем жила надежда на теплую булочку к завтраку. В памяти моей были собраны пожелания, которые потому только пришли во взаимодействие друг с другом, что существовал я.
Я был человек с намечающимися связями для получения свежих булочек. Я был человек с возможными связями для получения горячительной книги. Я был человек с предположительными связями для получения билетов на бал. Я был человек с мыслимыми связями для получения пятницы — дня бракосочетания. Я был человек с неисключающимися связями для получения телефона. Я так был набит возможностями, что сам себя едва узнавал.
И едва смел думать о предстоящей вот-вот встрече с Тузом, Ведающим телефонами. Ибо что же он потребует от меня и что же в ответ я предложу ему? В конце концов, телефон — это иное наименование связей. Телефон — это инструмент и символ. Если от чьего-то слова зависит установка телефона, значит, слово его имеет ого какой вес. Как же с ним говорить? Как буду я с ним говорить?
Вот уж и впрямь досадная трудность, но до нее надо было еще преодолеть другие, тоже не сказать чтоб простенькие. Одна из них — выяснить такую подробность, как адрес Туза. Буду краток, поскольку иначе мне пришлось бы написать эпическую поэму: я ее одолел.
Я одолел и другую проблему — добрался до этого самого Ведающего Туза, но прежде я еще раз сходил к булочнику Швинту и встал в очередь, как в обычное утро, и никто, пола-гаю я, не заметил по моему виду, что в это утро я последний раз пребываю среди терпеливо вожделеющих. Две-три мелочи отделяли меня от двора, где на златом гвозде меня ожидали золотые булочки. Две-три формальности затрудняли еще перемену моих обстоятельств.
Всего-навсего телефон, который Ведающий телефонами Туз должен предоставить сотруднице бюро записи актов гражданского состояния, коротко и ошибочно называемой служащей загса. Всего-навсего свадьба, которую надо было внести в список и утвердить на одну из перегруженных пятниц. Всего-навсего раскошелиться должен был страж билетов на бал в зоопарк, равно как и Государственной монополии на продажу спиртных напитков, и выдать два таковых мне. Всего-навсего одну книжонку надо было вырвать из рук некоего кузена, книжонку, в витиеватых оборотах расписывающую всяческие фривольности. Всего-навсего нужно было обязать булочника отныне каждое утро рабочей недели вывешивать на третий гвоздь рядом с мешочком для дантиста и мешочком для механика мешочек для меня. Всего-навсего две ниточки в сети связей нужно было соединить, дабы вызволить меня из покорного стада, называемого очередью, думал я, стоя последний раз в этой очереди, но что никак не желало меня осенить, так это толковая идея, как побудить Ведающего Туза на вышеупомянутое соединение ниточек.
Вскоре тем же утром я сидел в некоей важной приемной и сам себя не понимал: я объехал все водовороты, я обогнул все скалы, только стена отделяла меня от того места, где имелись телефоны, а вследствие этого и вследствие того, вследствие одного и вследствие другого также золотистые булочки, и что же, именно здесь я не знаю, как поступить?
Из моей сумки струился аромат нынче еще тяжким трудом добытых хлебобулочных изделий; две поджаристые, две бледные булочки и две обычные, сегодня еще не съеденные, согревали мне ноги сквозь мешочек, кожу сумки и штанину, голова моя горела, ибо мысли проносились в ней с быстротой молнии.
Когда дело дойдет до встречи с Тузом, Ведающим телефо-каковой вместе с тем является Тузом, Ведающим моими булочками, что мне ему говорить? Может, мне жалобно стенать? Но кто раздает телефоны, тот слышал все на свете стенания. Может, мне что-нибудь приврать? Но у кого в руках телефоны, тот любое вранье в состоянии проверить. Может, мне просто-напросто все ему откровенно выложить, просто взять и все сказать? Но я в глубине души понимал, что человек не становится Ведающим Тузом, если позволяет все себе выкладывать. Делая такую карьеру, выслушивают лишь избранные фрагменты. Но что же в моем случае тот самый, безошибочный фрагмент?
Я этого не знал и как раз намеревался отбросить прочь свои мечтания, когда по приемной прошествовал какой-то туз, в котором по каждому его шагу узнавался Туз Ведающий. Так шагает человек решительный. Так выступает человек, творящий судьбы. Так грядет власть. И вовсе не чванно, а с легким сердцем. По самолично определенному пути мимо всего того незначащего, на что можно приветливо бросить взгляд, однако взгляд невидящий. В темпе, решительно ни от кого, кроме него самого, не зависящем. И я окончательно понял, что здесь мне ничего не обломится, и готов был, как только Ведающий Туз скроется в кабинете, скрыться из приемной.
Но проходя в двух шагах от меня и не доходя еще трех шагов до своей двери, Ведающий Туз притормозил и сделал это с той безукоризненной естественностью, которая дается длительной практикой. Туз приподнял чуточку нос, как и мы, простые смертные, это делаем, когда вдыхаем аромат, и тут я отчетливо увидел перед собой человека средних лет, высокого, с тренированной фигурой, волосы у него были густые, черные с проседью, человека хорошо одетого, пожалуй, чуточку слишком модно одетого, но производящего сейчас впечатление обычного человека, ибо он стоял, раздув ноздри, в волнах аромата, исходящего от булочек в моей сумке и наполняющего приемную.
Могущественный человек глянут на сумку и углядел, что я ее владелец, и сделал знак следовать за ним. Вернее сказать, — а сказать я это должен, ибо обязался быть правдивым, — сделал знак сумке, а ко мне этот знак относился лишь постольку, поскольку сумке без меня трудновато было следовать за ним. Мы последовали за ним, сумка последовала за красивым человеком, а я создал для того условия. Он предложил нам сесть и сказал, беря у меня из рук сумку и открывая ее:
— Вы позволите?
Он вынул из сумки мешочек с булочками и сказал, развязывая шнурок:
— Вы позволите?
Он сунул свой красивый нос в мешочек, закатил глаза, ощутив дивный аромат, и сказал, осторожно дав булочкам выскользнуть из мешочка на письменный стол:
— Вы позволите?
А потом он долго сидел, разглядывая то, что булочник Швинт так хорошо испек, и в его прекрасном мужественном лице сконцентрировались прожорливость, и страстное желание, и даже смирение, ибо взгляд его упивался неким совершенством, а еще во взгляде его читалось буйство — берегись его тот, кому суждено расстаться с предметом, которого возжелал сей человек. Он прикрыл булочки мешочком, словно желая притушить искрящееся сияние, и спросил меня:
— Где же их берут?
Я назвал фамилию булочника и из чисто компанейских соображений подумывал было, по примеру фрау Лёрке, добавить, что господин Швинт, как подтверждают документы, весьма ревнив, но сидящий передо мной человек внезапно вновь обрел черты Ведающего Туза, и потому я дополнительно назвал только адрес булочника и пока еще обдумывал, как приличнее разъяснить этакому Ведающему Тузу, что, если хочет он получать такие булочки, придется ему одолеть кое-какие трудности, как уже услышал свой голос:
— У булочника во дворе в балку вбито три гвоздя, на один из них нужно повесить этот мешочек с отсчитанными деньгами…

Я хотел разъяснить всю процедуру куда подробнее, хотел объяснить, что мешочек так, ни с того ни с сего булочками не наполняется, хотел сообщить, что есть то да сё, хотел рассказать о булочнике, рассчитывающем подперчить свои вечера китайской литературой, и о кузене, увлеченном девушкой, от которой чуть-чуть попахивает овцами, об огорчениях распределяющего билеты на бал из-за сына и вожделенного дня свадьбы и о служащей загса, у которой не было телефона, но красавца мужчину не интересовало ничто постороннее; он собирался записать себе только фамилию и адрес булочника. Я еще раз назвал ему то и другое, и вскользь спросил:
— А кому же нужен телефон?
Я сообщил ему данные служащей загса, не сообщив, однако, всей связанной с ней истории, ибо Ведающий Туз ясно дал понять, что историй никаких слышать не желает. Истории — это осложненные жизненные ситуации, а Туз предпочитал кратчайшие пути. Он снял трубку с одного из личных аппаратов на столе, нажал кнопку и стал ждать, и, пока ждал, он вновь втянул носом аромат, который исходил от моих булочек и наполнял его кабинет, и на какое-то мгновение вся служебная броня слетела с него.
Но когда его соединили, он вновь заковался в эту броню. Он прочел адрес служащей загса в телефон и присовокупил:
— Срочно.
Положив трубку, он сказал:
— Проследите, чтобы эта женщина сегодня вечером была дома, и обеспечьте, чтоб с завтрашнего дня мои булочки висели на гвозде. Ассортимент тот же, что у вас.
Он стянул льняной мешочек с моих булочек и стал их любовно разглядывать.
— Вы позволите? — спросил он и взял одну из поджаристых, он обнюхал ее, взвесил на руке, долго разглядывал ее, то удаляя, то приближая к глазам, казалось, даже вслушивался, что у нее там внутри, и в конце концов впился в нее зубами. И словно только теперь уразумев, какую выгодную сделку он заключил, он кивнул и, жуя, промычал. — Прекрасно, мы их берем, я пошлю шофера.
После чего, целиком отдавшись моим булочкам, он проглотил одну за другой все шесть, а у меня было время проанализировать наше дельце. Служащая получила телефон, молодые люди — пятницу для свадьбы, кузен — билет на бал, булочник — китайскую усладу, а человек, у меня на глазах пожирающий мои булочки, будет отныне и во веки веков получать булочки. Мои булочки.
Мои булочки? Но как же так, минуточку, а куда же делся я? Если загсовая тетка может звонить по телефону, что могу я? Если молодым людям будет вот-вот официально разрешено соитие, то что от этого мне? Если мой кузен получил доступ в высшее зоопарковое общество, что достанется при этом мне? Если душегуб булочник по вечерам будет весело настроен, что даст это мне утром?
Все вышесказанное лишило меня каких-либо перспектив получать булочки на третьем гвозде. Все эти сделки выперли из сделки меня. Где-то в этом дельце я затерялся, и этого я не понимал. И этого я не принимал. И ничего не мог поделать. Я мог только вернуться назад в очередь к булочнику, если все завязанные мною связи я обращу в связи действенные. В самом конце цепи я украдкой подсуну на прилавок некую книгу и шепну, чтобы булочник и дальше, даже видя меня в очереди, продолжал вешать мешочек с булочками на третий гвоздь, после чего моя жизнь войдет в обычную колею. Другого мне ничего не остается. Немыслимо рассказать булочнику о моих сделках и надеяться, что это подвигнет его вбить еще один гвоздь в балку. Я знал, что скажет он мне, выслушав мою историю.
«Да, да, господин Фарсман, — скажет он, — так оно бывает, если тебе нечего предложить. Жестокий мир, но ни вы, ни я его не создавали. Вот пусть каждый и крутится». И Ведающий Туз, на моих глазах как раз пожирающий мою последнюю булочку, вряд ли выскажется иначе, если он вообще станет меня слушать. Скорее всего, он скажет: «Вы позволите?» — и, развернувшись, наподдаст мне под зад. Так думал я и уже с яростью смотрел, как Ведающий Туз слизывает последние крошки моей последней булочки с уголков губ. Но ярость обратилась в язвительность, когда Туз сделал попытку закончить нашу встречу. Он поднялся, и глаза его были устремлены на дверь.
Тут я сказал:
— Не посылайте, пожалуйста, шофера. Булочник Швинт человек странный. И очень гордится женой. Вам следует самому снимать булочки с гвоздя, а если вы иной раз заглянете в лавку и отпустите фрау Швинт милый комплимент, это и вовсе будет булочнику по душе. Раз-другой в неделю шуточка на ушко — посмотрите, как возрадуется булочник!
Ведающий Туз, кажется, не привык, чтобы ему что-то советовали, а что любезности из его уст дамы выслушивали благосклонно, ему было не в диковинку. Он поднялся, вложил в мой мешочек несколько монет и подал его мне, при этом взгляд его выражал категорическое распоряжение. После чего он подтолкнул меня в сторону двери, не забыв сказать:
— Вы позволите?
С тех пор я опять стою в очереди у булочника Швинта, но ограничиваю свои покупки двумя булочками, и от времени до времени половинкой хлеба, а чуть глуховатую фрау Лёрке положительно сводит с ума, что я не рассказываю ей, отчего все так изменилось.
Господин Швинт все еще владеет своей пекарней, а Ведающий Туз, вылезая из служебной машины, точно сходит с высокого коня, дабы прошествовать сквозь ворота во двор булочника.
Дважды уже так случалось, что я наблюдал, как этот видный мужчина входил в лавку сказать что-то на ухо фрау Швинт, отчего оба ее уха вспыхивали огнем. Оба раза так получалось, что булочник был поблизости, и по его мощным спинным мускулам я читал, как внимательно он прислушивается. Теперь, сидя за завтраком, я уписываю свои булочки, словно это последние изделия подобного рода. Ведь иной раз, размышляю я, случается наткнуться на помидор со вкусом помидора. Иной раз огурец пахнет терпко и сладко, как пахли некогда огурцы. Иной раз клубника не только внешним видом напоминает клубнику. Иной раз булочки попадаются такие, какими они были в свое время. А иной раз ревность бывает такой бешеной, как в старинных романах.

Биография


Произведения

Критика



Ключевые слова: Герман Кант,Hermann Kant​,Третий гвоздь,рассказы Германа Канта,творчество Германа Канта,произведения Германа Канта,скачать бесплатно,читать текст,немецкая литература 20 в,начало 21 в

Читайте также