Г С Сковорода и последующая русская мысль

Г С Сковорода и последующая русская мысль

   

В. Эрн


 Природность Сковороды, его глубокая и благочестивая верность своей натуре украсила его духовный облик не только чертами творческой оригинальности и по длинного своеобразия, но и сделала его родоначальником русской философской мысли, духовным зачинателем и основоположником всех крупных последующих умственных течений в русском обществе.

Обыкновенно производят русскую мысль из немецких источников. Началорусской мысли видят в славянофилах, которых ставят в прямую зависимость от немецкой «романтической философии». Мы теперь видим, насколько поверхностен этот взгляд. Русская философская мысль имеет свою туземную подпочву, которая находится в прямом соприкосновении с логистической философией отцов Церкви и почти никакого отношения не имеет к рационалистической философы Новой Европы. Своеобразная русская философия в лице Сковороды выступила на свет Божий за много десятилетий до рождения романтической философии в Германии и на несколько лет предшествует пробуждению Канта из «догматического сна». Б дальнейшем русская мысль вступила в плодотворное взаимодействие с западной мыслью, под ее реактивом глубже и все бездоннее стала сознавать духовные сокровища своего народа и своей веры, но в этом взаимодействии она была уже самостоятельными членомотношения, явлением sui generis, зародившимся творчески и самостоятельно на русской почве.

Что Сковорода не был случайным явлением в истории русской мысли, каким-то умопостигаемым ее анекдотом, ни с чем не связанным и ни к чему не приведшим, показывает замечательный и бесспорный факт глубокого духовного сродства между Сковородой и дальнейшей русской мыслью и постоянного ихидеального совпадения. То, что Сковорода не стоить в эмпирической связи с последующей русской мыслью, только сильнее это подчеркивает. Мне уже приходилось указывать1, что русские мыслители, разделенные эпохами и незнанием друг друга, перекликаютсямежду собой. На примере Сковороды этот тезис подтверждается с полной наглядностью. Разъяснение этого пункта будет лучшим заключением к нашему исследованию о жизни и мировоззрении Сковороды.

1В статье «Ничто о Логос, русской философии и научности». См. сборник «Борьба за Логос».

Сковорода — это та природная национальные стихия, свойствами которой обусловлено произрастание божественных семян Логоса, оплодотворяющего нашу народную душу. Ряд великих святых, идущих в глубь веков, свидетельствует о силе и обширности божественных посевов. Участвует и родит в них сама родная душа. В Сковороде наступает некоторый новый момент. Подпочвенная таинственная сила православной святыни дает в нем первый росток наружу, обращенный к миру, направленный на текущий поток истории. Впервые в России пробуждается разум философский как отдельная способность,вызываемая к жизни усложнением условий и нашего национального бытия, и необычайной, все растущей сложностью истории всемирной. Пришли времена, когда философия становится силой, и чрезвычайно важно для жизни народа,какой силой станет в нем разум философский, — хаотизирующей или организующей, направленной против святыни народной или рыцарственно ей служащей. Что разум Новой Европы определил себя рационалистически, т. е. враждебно к мистическому началу, которым жила и потаенно продолжает жить Европа,—об этом мы говорили уже в Введения. В лице Сковороды происходитьрождение философского разума в России, и в этом первом же лепете звучать новые, незнакомые новой Европе ноты, объявляется определенная вражда рационализму, закладываются основы совершенно иного самоопределения философского разума.

Значение Сковороды как родоначальника русской философской мысли не только огромно, но и показательно.В Сковороде проводится божественным плугомпервая борозда, поднимается в первый раз дикий и вольный русский чернозем. И в этом черноземе, в этой земляной народной природе Сковороды мы с удивлением видим основные черты, характеризующие всю последующую русскую мысль. После него восстает ряд великих, гениальных творцов русской мысли. Его «примитивное» мировоззрение почти во всех частях (за исключением его мыслей о Библии) перерастается, разрывается по всем швам, и все же, как ни замечательны эти новые претворения, как ни далеко уходят новые достижения, — в них почти в полном виде можно констатировать субстанцию Сковороди-ной мысли и Сковородиной душевной природы. Сковорода умирает в истории русской мысли лишь на мгновение, и целое его мысли дробится лишь для того, чтобы ожить в новой силе и подняться в новые, более высокие культурные измерения.

Основная черта глубокого духовного сродства между Сковородой и последующей русской мыслью естьстранничество. Страннический посох, столь серьезно взятый Сковородой и уже им не выпускаемый в продолжение 28 лет, до самой смерти, есть подлинный символ всей русской мысли, ознаменовывающий самую благородную и самую глубокую ее черту. У нас есть странники в полном внешнем смысле этого слова. Печерин, жизнь которого с такой увлекательностью рассказана М.О. Гершензоном, оставляет науку, друзей, родину в расцвете своей богато одаренной природы и без всякой заботы о хлебе насущном пускается в безоглядное странствие по Западу в поисках своего идеала. Декадентский поэт Добролюбов, выпустив книжку стихов, вдруг на наших глазах исчезает в безмерных далях России и вновь появляется на горизонте, уже опрощенный до степени первобытного русского странника. Толстой, 73-х летний старик, к удивлению всего культурного мира, уже отвыкшего от таких явлений, неожиданно уходит из дома и замышляет также пропасть в родимых и смиренных пространствах. Но эти яркие примеры странничества внешнего отступают на второй план перед огромным фактом странничества внутреннего,которым проникнута вся творческая русская мысль. Тревожность мысли Гоголя, Соловьева и особенно Достоевского, — непревзойденной вершины нашего самосознания, — совершенно нова для современной Европы. Эта специфически русская тревога в своих высших явлениях ощущает с силою исторический лет времени, эпох, сознает страннический, переходный в преходящий характер всей земли, всего мира и начинает чувствовать Апокалипсис, как живую книгу Истории, которая перелистывается на наших глазах. Сковорода первый снимается с насиженных мест новоевропейской истории, первый устремляется в будущее, первый исходит из Египта материальной механической цивилизации и отдается поискам Нового, Вечного, Непреходящего.

Из этой основы вытекают и все другие черты духовного родства между Сковородой и последующей русской мыслью. Их очень много. Я скажу только о главных и коренных.

Взяв посох, Сковорода странствует не только по Украине и Малороссии. Его страждущий дух странствует по всей Вселенной, по всей совокупности бытия, в поисках непоколебимого Камня, истинной «Петры», умопостигаемого покоя, — «сладчайшего муста Вечности». В лице Сковороды русская мысль делает какой-то значительный поворот, принимает некоторое основоположное решение, берет направление, которого более уже не покидает.

Новоевропейская мысль, все более рационализирующаяся, с неизбежностью подчиняется во всех моментах своих категории внешности. Все становится чистым объектом. Сам субъект, отрываясь от вселенского бытия, разрешается в недоступный предмет познания, в серию внешних для познающего разума определений. Начиная с Д. Бруно новая европейская мысль все «внутреннее » в мировоззрении античном и средневековом выворачивает во внешнее. Интимную, религиозную и поэтическую бесконечность средневековых небес Д. Бруно мятежным порывом превращает в дурную и мертвую бесконечность мировых пространств. Цельную, божественно-полную бесконечность человеческого духа рационализм новой Европы уродливо искажает в частную, раздробленную, оторванную от человека и потому внешнюю для него бесконечность одного рассудка и в конце концов одних только мертвенных и пустых рассудочных форм.

Сковорода решительно становится на точку зрения обратно противоположную: он всю ценность придаст только «внутреннему» и обесценивает абсолютно все «внешнее». Исторический вывих мысли, характеризующий переход от средних веков к новому времени, Сковорода пытается вправить, — по крайней мере делает в этом направлении замечательную попытку. И дальнейшая русская мысль остается упорно верой этому основоположному решению Сковороды.

Интериоризм мысли Сковороды в противоположность неизбежномуэкстериоризму новоевропейского рационализма находит принципиальное выражение прежде всего в его символизме.И этот символизм становится одним из самых глубоких принципов русской мысли. Цельное поэтическое мировоззрение, полное откровений и постижений, с гениальностью возводится Тютчевым на принципе чисто символическом. К стихам Тютчева, обличившим невидимый мир метафизической реальности в самые напряженные моментысвоей мысли, прибегает Достоевский не только как к любимым цитатам, а как к неким мистическим формулам, как в уже воплощенному слову и слову священному. В минуты настоящих видений Соловьев, когда в нем немотствовал («как идиот») схематический разум «внешности», весь покоряется принципу символическому и может выразить свои мистико-поэтические прозрения лишь в слове художественном. В эстетико-философских статьях Вяч. Иванова этот исконный символизм находить достойного теоретика и ставится в связь с реалистическим, существенным символизмом Средних веков (Данте) и с мистическим символизмом древне-греческого мира. Этот ряд глубоких творческих трансформаций символического принципа бесконечно далеко уходить от Сковороды. И все же Сковорода первый сделал решительный шаг и первый в Новое время вернул символу серьезное значение.

Символизм Сковороды, как мы показали, логически вытекает из егоантропологизма. Антропологизм есть истинный корень символизма. Человек есть центр и малое «все» мира. Все разгадки и загадки в человеке. Отсюда вытекает задача внутреннего, метафизического изучения человека. Эта задача с непревзойденной гениальностью разрешается в русской художественной литературе и достигает мировых вселенских вершин в творчестве Достоевского и Толстого. Здесь тот узел, которым неразрывно инавсегда связана русская мысль с художественным творчеством. Это вечная и благодатная спайка разума поэтического и разума философского в русской мысли. Рационализм в разрыве с разумом поэтическим привел к созданию тех отвлеченных дисциплин, которые зовутся экспериментальной и всяческой другой «психологией». Логизм, как внутренне проникнутый принципом символическим, обусловливает в русской мысли поразительный расцвет художественно-философского испытывания глубин в метафизических свойств человеческой души. И тут опять мы видим глубокое родство со Сковородой. В своей антропологии Сковорода отчетливо отделяет человека эмпирического от человека умопостигаемого и в исследовании и овладении последним видит высшую в главную цель своей философии. Что же как не ослепительное блистание этого умопостигаемого человека в трагической тьме грешной, преступной жизни, запечатлевает высшей духовной красотой творения Достоевского? Что же как не это возносит его пламенный антропологизм на всемирно-историческую высоту?

Черты духовного родства между Сковородой и последующей русской мыслью идут еще дальше. Сковорода первый в новой философии заговаривает о «целом человеке», о том целостном духе, в котором отдельные эмпирические стороны душевной жизни (чувства, воля, разум) ставятся в гармоническую связь с ноуменальным единством и с метафизическими свойствами человеческой личности. В поисках этой всем духом возжажданной целостности Сковорода в морали приходить к глубокому формулированию принципа сродности. Весь пафос славянофилов, все их богословские, философские и политические идеи сознательно подчиняются двум верховным принципам: принципу целостности духа и принципу сродности. Первый принцип с особенной силой вдохновляет Киреевского, второй — Хомякова. Все дело славянофилов есть не что иное, как грандиозное применение ко всему русскому народу, ко всей русской истории того самого принципа сродности, который с таким сократическим упорством Сковорода прилагал в сфере индивидуальной по отношение к себе самому и ко всем, кто с ним приходил в соприкосновение. Мы имеем и промежуточная звенья. Так, в сочинении «Ольга Православная», вышедшем из-под пера какого-нибудь ученика Сковороды, приводится такая молитва Сковороды: «Отче наш иже еси на небесех. Скоро ли ниспошлешь нам Сократа, который бы научил нас познанию себя, а когда мы себя познаем, тогда мы сами из себя вывьем науку, которая будет наша, природная1». «Наша, природная наука», т. е. наше, отвечающее глубочайшим чертам народного духа самосознание, было заветной и священной мечтой славянофильства. Кроме того, статья Хиждеу о Сковороде, напечатанная в 1835 году, по своему тону, воодушевлению и идеям явно упреждает славянофильство. Это показывает между прочим, насколько славянофильство было явлением кровно русским и насколько зависимость его от немецкой романтической философии носит характер вторичныйи периферически. Тайным отцом славянофильства был Сковорода.

1 «Телескоп» 1835 г., ч. 6.

С принципом целостности,выставленным Сковородой, связана в русской мысли глубокая черта пренебрежительного отношения к кабинетному, отвлеченному знанию и постоянный протест против идола научности. В этом одинаково сходятся славянофильство, Соловьев и Толстой. Великий протест Толстого против «научничества» есть прямое продолжение мыслей Сковороды. Идея цельного знания обусловливает у Соловьева великолепную критикуотвлеченных начал. Философская критика гегельянства и в лице его всякого рационализма и у славянофилов положительно своей основой имеет живую интуицию целостного духа. Но первым сознательным глашатаем и философом целостности был Сковорода. Характерно, что можно констатировать совпадете и в деталях впрочем чрезвычайно существенных. Так, учение Сковороды осердцекак центре и целостном начал душевной жизни повторяется Юркевичеми становятся у него основой первой в России глубокой критики Канта, повлиявшей на Соловьева, а через Соловьева отразившейся и на Л. М. Лопатине. И тут опять мы видим органический рост и плодотворное развитие тех самых идей, первые ростки которых мы находим у Сковороды.

Наконец, укажу еще на одну черту, менее показуемую, но зато тем более важную. Мы видели, что Сковорода в высших моментах своего философского созерцания заговаривал о женственной сущности Мира, о таинственном отношении его к Деве, превосходящей разум премудрых. Это прозрение есть глубочайшая основа новой чисто русской метафизики.В высших моментах своего творчества Достоевский загадочно заговаривает о том же. Марья Тимофеевна в «Бесах» «по-наивному» рассказывает: «Богородица что есть, как мнишь?» «Великая мать, — отвечаю, — упование рода человеческого». — «Так, — говорит, — Богородица великая мать сыра земля есть, и великая в том для человека заключается радость» . Соловьева можно назвать философом вечной женственности до такой степени мистическое содержание «Трех свиданий» лежит в основе всегофилософского дела и есть скрытый фундамент не только его эротики, эстетики и поэзии, но и гносеологии, метафизики и катаотрофических «Трех разговоров»1.

1 См. об этом мою статью: «Гносеология В. С. Соловьева» в первом сборнике издательства «Путь».

О кровной связи всего многочастного целого русской мысли со Сковородой свидетельствует и тот замечательный факт, что не только высшие моменты мысли Сковороды имеют свое продолжение в дальнейшей истории, но и низшие. Его гностицизм возрождается у Соловьева; его близорукость в понимании сущности зла расцветает теократическим искушением, которое с такою властью чаровало мысль Соловьева до конца 90-х годов. Бессознательное отталкивание Сковороды от Церкви, стоящее в противоречии с высшим разумом его же собственного мировоз-зревния повторяется в невысказанной трагедии жизни Толстого. Этот великий гений внутренне надламывается от того же самого, что удерживало Сковороду от высшего высветления и не давало ему окончательно вспыхнуть и загореться вселенским светом.

Сопоставления можно было бы умножить. Но для всякого беспристрастного читателя уже должна стать ясной вся значительность жизненного дела и мысли Сковороды.

Сковорода стоит у самого порога русской мысли. Он первый и творчески начинает то, что потом гениально растет, множится и цветет. Блеск и величие последующего ни мало не должно заслонять его скромную, но героическую фигуру и отнимать у него хоть частицу славы и признания, которые ему подобают. Сковорода имеет специфическую прелесть примитива, чары соединения гениальности с наивной и целомудренной скованностью культурных форм, и эта прелесть, как неповторимая, навсегда останется за ним.



Ключевые слова: Г С Сковорода и последующая русская мысль,критическая статья,скачать книгу,рецензия,про сковороду,украинский писатель,письменник,творчество

Читайте также