23-11-2020 Борис Ручьёв 1502

Поэзия Бориса Ручьёва

Поэзия Бориса Ручьёва

А. Власенко

Среди многочисленных современных поэтов Борис Ручьев выделяется своими темами, своим особым «лирическим складом души», своеобразием, оригинальностью поэтической интонации. Это поэт-реалист, чуждый модному поветрию неоформализма, ложного экспериментаторства.

Сейчас, на основе больших творческих достижений всей отечественной поэзии в итоге всей ее сорокалетней истории, стало легко писать гладкие, обтекаемые среднепосредственные стихи, составленные из привычных комбинаций, привычных мотивов. Как противоядие этому гладкому, шаблонному стиховому строю некоторые молодые критики и поэты предлагают обращение к формальным экспериментам, провозглашая здравицы в честь поэтической «экспрессии», «активности», «энергии». Жаль только, что понятое так новаторство и экспериментаторство оказывается на практике повторением давнишних опытов декадентов, воскрешением известных творческих принципов таких поэтов, как З. Гиппиус, И. Северянин, В. Шершеневич, В. Нарбут, М. Цветаева и др.

Но есть и другой путь преодоления гладкого, обтекаемого, по существу бессодержательного стиха. Чуждый трюизмам мысли и банальности формы — этот путь, отрицая декадентские перепевы самодовлеющего формалистического трюкачества, ведет к поэзии, богатой содержательностью, черпающей свои богатства из живой, вечно движущейся действительности, к поэзии, отличающейся и оригинальной, яркой, впечатляющей формой.

Такие разные, не похожие одна на другую книги, как «За далью — даль» А. Твардовского и «Середина века» В. Луговского — это примечательные образцы современной новаторской поэзии, новаторской и по содержанию и по форме.

За последние годы плодотворно поработали поэты разных поколений: Н. Асеев, М. Светлов, А. Прокофьев, Я. Смеляков, Решетов, Л. Татьяничева, Вас. Федоров, Шефнер, создавая поэтические произведения, чуждые и формализму и гладкописи.

Среди них достойное место занимает оригинальная и содержательная поэзия Бориса Ручьева.

Оригинальность творческого почерка Бориса Ручьева прежде всего в том, что он поэт труда, поэт рабочего класса. Он умеет поэтически изобразить и труд рабочего человека, и его внутренний мир. В стихах и поэмах Бориса Ручьева дана биография целого поколения (строителей довоенных пятилеток) и через нее — биография эпохи.

Начиная писать и печататься в первой половине тридцатых годов, Борис Ручьев ранними стихами был иногда похож на своего сверстника Ярослава Смелякова. Одновременно он испытывал влияние старших товарищей: Александра Прокофьева и Бориса Корнилова. Иногда творчество Бориса Корнилова тесно сближают с творчеством Павла Васильева. Это неправильно. Борис Корнилов с его романтической зарядкой гораздо ближе к романтику Багрицкому и раннему Прокофьеву.

Молодые стихи Бориса Ручьева — это песенные напевы, родственные прокофьевским:

Если я умру без слова,
люди, будьте так добры,
отвезите гроб тесовый
до высот Магнит-горы.
Под утесом положите
и поставьте столб с доской:
«Похоронен старый житель
и строитель заводской»...
(«Две песни о Магнит-горе»)

Для Бориса Ручьева «годы сотворения» — это годы становления характера, формирования личности.

Поэтому так дорог ему «камень Личного гранения», поэтому заявил он о себе:

...пел я, строя город мой, каждым камушком родимый, каждой гайкою родной.

К своему творческому самоопределению Борис Ручьев шел в тридцатые годы через романтику новостроек, по-своему преломляя романтически-напевные интонации Бориса Корнилова и Александра Прокофьева, рассказывая о строительстве прямо и непосредственно:

Я знаю завод с котлована, с палатки, с чуть видимой дымки над каждой трубой, здесь всякий участок рабочей площадки сроднился с моей невеликой судьбой...
Завод в котлованах — под бурями начат, в работе растет он железным, в борьбе...
И это, пожалуй, все то же и значит, что я говорю вам сейчас — о себе.
(«Вторая родина», 1930-1932)

Борис Ручьев подчеркивает крестьянское происхождение своих героев, деревенские корни, которые пришлось пересаживать в котлованы новостроек. Давалась эта перемена жизни нелегко. Приходя на строительство, наивные деревенские парни попадали в подозрительные «артельки», сколоченные подрядчиками-мироедами. Но могучее влияние строящегося завода побеждало. Распадались артельки, разоблачались мироеды, и молодые рабочие врастали в большой трудовой коллектив.

[…]

Так еще в этих юношеских стихах из цикла «Вторая родина» проявились характерные черты поэзии Бориса Ручьева: внимание к внутреннему миру героев, четкость и ясность рисунка, умение обобщать и находить удачные «лирические формулы» для этих обобщений. «За твою походку отвечаю, как и ты ответишь за мою», «вместе — служба, вместе — дружба и матерый табачок», «так и живу я в городе из камня и до ста лет, пожалуй, доживу!..»

Лирические формулы — это концентрация поэтического переживания, это выражение мировоззрения поэта в особо отобранных, взвешенных и точных словах, это «лучшие слова в лучшем порядке», запоминающиеся как афоризмы.

Подлинный лирик часто прибегает к лирическим формулам для наиболее лаконичного, емкого и яркого выражения своих чувств и мыслей. В поэзии Бориса Ручьева уже в ранние годы заметно стремление к сжатости и афористичности. Эти свойства лирики его станут с годами еще более выпуклыми. Лирическая поэма «Прощание с юностью» (1943-1959) вместила в свои немногие строки очень большое, богатое разнообразными картинами и мыслями содержание, буквально спрессованное лаконизмом.

Строя новые города и новую жизнь, приобретая широкий кругозор, герои Бориса Ручьева сохраняют унаследованную от деревенских предков любовь к родной природе, к деревьям, птицам, цветам. Если нет соловьев в Таганае и на Магнит-горе, надо их привезти, надо для них посадить деревья.

[…]

Поэтичны «стооконные корпуса», а рядом в долине тучка медленно накрыла синей тенью дождевой одинокий тополь:

И увидел тополь: в мире освеженный он стоит, развернув над корнем шире ветки теплые свои.
Перед ним — горит малина, перед ним — за садом сад, семицветна — вся долина, стоголовы — все леса.

Здесь большая близость к Прокофьеву, но эта многокрасочность цветущей природы осознана по-своему, не эпигонски-подражательно,— она органически сочетается с образом каменного города, «стооконных корпусов», мастеров «огневого ремесла».

И тогда еще, в тридцатые годы, сильно чувствовалась в поэзии Бориса Ручьева опора на традиции классического русского стиха, выразительного не внешней «звукописью» или оглушительными, усложненными метафорами, а содержательностью, предметностью, ощутимостью живописи слова.

Борису Ручьеву всегда чужда была трактовка стиха как пестрой «толпы образов», где нет цельности и связности элементов стиховой структуры. Образность Бориса Ручьева — всегда органична, обладает внутренней стройностью развивающейся естественно поэтической мысли, и при этом наглядно представима. Она — свободна без пестроты, организована без принужденности, богата внезапными метафорическими открытиями — без ералаша и трюкачества.

Сто раз я слыхал, как дорога гремит, и поезд врывался туда, где синие горы качал динамит, в долинах росли города.
Так юных любила, шатала и жгла костров золотая пора за гром вагонеток, за искры кайла, за кованый звон топора.

Так начиналась жизнь поэта и его друзей, так проходила их молодость в труде, в строительстве новых социалистических городов «без тюрем, без церквей, без кабаков». Многообещающими были надежды этих молодых строителей социализма — весь мир развертывался перед ними, открытый для освоения, для счастливой жизни:

Петь меня строители просили, агрономы звали на совет, пивовары пиво подносили, солевары ставили обед.
Звали капитаны в бой с прибоем, гармонисты брали тон руки, на волков водили зверобои, в шахту наряжали горняки.
И велели жить легко и трезво, чтя до смерти азбуку труда, реки ставить, добывать железо, стены класть в гранитных городах.

И в том же 1934 году идут новые и новые перечисления земных благ, уготованных для строящих социализм счастливых людей: самоцветы солнца и луны, листья деревьев, рыбы, падающий колос, птицы летучие, певчие, водяные, все плоды — от яблока до груши, хлеб ржаной и радуги вина, лента рек, крутые гребни суши, городов железных имена.

Что могло омрачить эту жизнерадостную картину? Что могло угрожать счастливой молодости? Рисовалась вдали лишь одна опасность — война, интервенция, нападение извне.

Может, не додружим. не достроим, может, завтра, может, через час выйдем мы с ровесниками строем, унося винтовки на плечах.

Но беда к Борису Ручьеву пришла неожиданно. Став жертвой клеветы, он вынужден был пройти тяжелейший, суровейший путь испытаний. Каким вернулся Борис Ручьев в литературу? Что вынес он из многолетнего периода трудной жизни вдали от родного ему Магнитогорска? Какие стихи и поэмы создал? Вопросы эти естественны. А ответы дали такие поэтические произведения, как: «Невидимка», «Красное солнышко», «Прощание с юностью», «Индустриальная история». Это — новый Борис Ручьев, повзрослевший, возмужавший. Новый — и одновременно «старый», знакомый, тот самый жизнерадостный романтик, который так бодро и уверенно входил в жизнь в тридцатые годы, жадно вбирая в душу свою щедрую красоту родной страны.

Значительнее и сложнее стали творческие замыслы и свершения, окончательно сложилась своя, самостоятельная творческая манера. Романтический пафос, присущий молодым стихам Бориса Ручьева, сохранился и в его зрелых произведениях, став только более мудрым, раздумчивым, внешне сдержанным, а по сути дела углубленным.

Как трудно было, очевидно, поэту, перенесшему столько бед, рассказать прямо и откровенно о своих переживаниях в поэме «Прощание с юностью» и в цикле «Красное солнышко». Ничего не утаив от читателя, полностью раскрыв свою душу, поэт показал, как мужала она и граждански росла в эти протекшие суровейшие годы. Когда-то он готовился к моральным испытаниям войны. И вот — уподобление войне, сражениям морально помогало.

У края родины, в безвестье. живя по-воински — в строю, мы признавали делом чести работу черную свою...
В мороз работая до пота, с озноба мучась, как в огне, мы здесь узнали, что работа равна отвагою войне.
Мы здесь горбом узнали ныне, как тяжела святая честь впервые в северной пустыне костры походные развесть; за всю нужду, за все печали, за крепость стуж и вечный снег пусть раз проклясть ее вначале, чтоб полюбить на целый век; и по привычке, как героям, когда понадобится впредь, за все, что мы на ней построим, в смертельной битве умереть...
(«Красное солнышко»)

Нигде, ни в одной строчке поэт не сужает своего кругозора, нигде не впадает в предвзятый субъективизм, говоря о самом заветном, о самом больном. У него всегда — живое ощущение родины, и все его личные, такие трудные переживания — это переживания патриота, верящего своей стране, любящего ее.

Снова и снова он возвращается к воспоминаниям молодости, оценивает заново пройденное, давно пережитое.

В поэме «Прощание с юностью» вся жизнь проходит перед взглядом поэта — от юношеских мечтаний до спокойной, уверенной в себе зрелости.

Отдельные сценки, эпизоды держатся твердым романтическим пафосом. Для читателя здесь самое интересное и ценное не отдельные впечатляющие эпизоды, а история созревания и закалки души нашего современника, мужественного патриота, строителя нового общества.

И в «Красном солнышке», и в «Прощании с юностью» нет никаких украшений стиля, метафорической усложненности, желания чем-то экстравагантным поразить читателя. Реалистический четкий стих, пронизанный внутренним романтическим пафосом, отличается особой энергией и выразительностью. В цикле «Красное солнышко» характерно, например, шестое стихотворение об ожидании встречного согревающего огонька. Промерзнув до костей в дороге, одурев от мороза, на машинах, день и ночь идущих в лютую стужу, люди ждут огоньков («мы полжизни дать согласны за минутный обогрев»).

Губы стужа мне сковала, у ресниц края во льду, но с вершины перевала вся дорога на виду, все подъемы, все прижимы возле скальных берегов — нелюдимы, недвижимы, без желанных огоньков...
Огоньков не видно, но они есть, они ждут, и ждет любимая, верная подруга:
Год за годом, в рейсе дальнем, так и рвусь я сердцем к ней, согреваюсь ожиданьем неминуемых огней.

Если юношеская любовь изображалась поэтом как чувство сильное, свежее, но наивное, и эта наивность приводила даже к трагическим недоразумениям («Стихи о первой любви», «Весна»), то теперь, в зрелых стихах, любовь — это уже больше, чем чувство, это путеводный огонек, светящий сквозь все преграды, это — уверенность в близком, родном человеке, это — сквозь годы разлуки ожидание встречи. Лучшие свойства лаконичного афористического стиха найдет читатель в сильных, эмоциональных строфах:

У завода город, а меж ними речка, а над речкой домик с рубленым крыльцом... Если затоскуешь, выйдешь на крылечко, сядешь на крылечке к северу лицом.
Будто в доброй сказке, мы почти что рядом, сердцу все открыто настежь без ключа, — ночи с перекликом, версты с переглядом, реки по колено, горы до плеча...
Будто между нами нет прохожим места, волосы седеют, а любовь жива.
Будто ждешь, как девка, любишь, как невеста, терпишь, как солдатка, плачешь, как вдова.

Это уже не юношеская непосредственная жизнерадостность, это — закаленное в невзгодах и бедах жизнелюбие, это многогранное лирическое раскрытие твердого, волевого характера, не дрогнувшего, не допустившего ни единой трещинки в своем несокрушимом составе. Да, поистине, перед нами — камень личного граненья, вечной крепости бетон.

Современные читатели, особенно молодые, встретятся, читая произведения Бориса Ручьева, с лирикой глубоко патриотической, полной больших гражданских эмоций, реалистической по складу своему и одновременно пронизанной романтическим пафосом жизнелюбия, преодоления всех трудностей ради великой стройки коммунизма, которая «вся в звездах невиданной славы».

В молодости, в тридцатых годах, Борис Ручьев создавал свои стихи и песни о строителях Магнитогорска как выражение непосредственных переживаний, в зрелом возрасте этот же круг тем по-новому был воплощен в лирической поэме «Прощанье с юностью» и цикле «Красное солнышко». И снова, в третий раз, возвращается поэт к стремительной романтике Магнитогорска в новой большой поэме «Индустриальная история», пока еще незаконченной. Но отдельные опубликованные главы ее позволяют судить о характере этого развернутого повествования. Да, это именно повествование, в котором выдвинуты и характеры и обстоятельства и подробно обрисованы приметы времени. По структуре своей поэма оригинальна и имеет возможность, если будет завершена так же, как начата, превратиться в подлинную поэму «характеров и обстоятельств», что не часто встречается в современной поэтической практике.

Здесь снова обстоятельно рассказывается о деревенских корнях молодых рабочих, прибывших отовсюду строить новый город у Магнит-горы, об их первых шагах, о трудностях быта, о напряженной захватывающей работе.

[…]

В 1933 году в «Правде» была опубликована поэма Николая Дементьева «Мать». Николай Дементьев написал ее в возрасте двадцати шести лет. Через два года его жизнь оборвалась. Тогда юный Борис Ручьев впервые пробовал свои силы в поэзии. Прошло еще четверть века, и в наши дни окрепшее, возмужавшее мастерство Бориса Ручьева позволило ему создать замечательное повествование о людях первой пятилетки, о строительстве социализма, продолжая плодотворные традиции Николая Дементьева. «Индустриальная история» перекликается с «Матерью». Через произведения такого склада пролегают магистральные линии развития русской поэзии.

А сейчас в нашей живой современной поэзии лучшие творческие достижения Бориса Ручьева занимают достойное и заметное место в ряду наиболее значительных поэтических произведений лучших отечественных поэтов.

Л-ра: Молодая гвардия. – 1961. – № 12. – С. 303-310.

Биография

Произведения

Критика


Читайте также