Патрик Модиано. Горизонт
![Патрик Модиано. Горизонт Патрик Модиано. Горизонт](/images/posts/366cdd3f-89d2-41a2-9e02-af333be29735.gif)
(Отрывок)
Посвящается Акако
* * *
В последнее время Босманс размышлял о своей молодости, о некоторых событиях, историях без продолжения, что резко оборвались, запомнились только лица без имен, мимолетные встречи. Отдельные эпизоды возвращались из далекого прошлого, но коль скоро их ничто не связывало с последующей жизнью, они пребывали в бессрочном настоящем, в неопределенном взвешенном состоянии. Он вечно будет задавать себе вопросы, но так и не найдет ответов. Разрозненные фрагменты не собрать воедино. Он пытался упорядочить их на бумаге, искал хоть одну достоверную деталь: точное число, место действия, фамилию, что пишется неведомо как. Купил блокнот в обложке из черной искусственной кожи и всегда носил его во внутреннем кармане пиджака, чтобы в любую секунду зафиксировать вспышку воспоминания на краю провала памяти. Ему казалось, что он раскладывает бесконечный пасьянс.
Понемногу он восстанавливал ход событий, и его мучили сожаления: зачем он выбрал этот путь, а не иной? Почему позволил раствориться в безвестной толпе даме с необычным лицом, с изящной фигурой, даме в причудливом меховом токе, даме с собачкой на поводке? При мысли о том, что могло произойти, но так и не произошло, у него кружилась голова.
Обрывки воспоминаний относились к той поре, когда мы часто оказываемся на распутье, когда открыто столько дорог, когда выбор еще возможен. Записи множились в блокноте и приводили ему на ум статью о темной материи, написанную им для астрономического журнала. За действительными событиями и знакомыми лицами он ясно различал сгущение темной материи: в нее превратились краткие встречи, пропущенные свидания, потерянные письма, имена и номера телефонов, что остались в потрепанном забытом ежедневнике, а еще все незнакомцы и незнакомки, мимо которых проходишь, даже не заметив их. Темной материи в жизни, как в космосе, гораздо больше, чем плотной, зримой. Она бесконечна. В его блокноте запечатлены лишь отдельные мгновения слабого мерцания посреди глубокой тьмы. Настолько слабого, что приходилось прищуриваться, сосредотачиваясь на поиске яркой отличительной черты и пытаясь восстановить с ее помощью целое, хотя целого нет, есть лишь частицы, лишь звездная пыль. Ему хотелось погрузиться в темную материю и распутать понемногу все оборвавшиеся нити, ну да, вернуться в прошлое и удержать ускользающие тени, побольше узнать о каждой. Но это невозможно. Поэтому оставалось одно: вспомнить их имена. А если получится, и фамилии. К именам они притянутся, словно к магниту. Имена придадут четкость смутным образам, пока что едва-едва различимым. Во сне они привиделись, встретились наяву?
Меровей. Имя это или фамилия? Не стоило долго размышлять о такой малости, хотя бы из боязни, что мерцание совсем угаснет. Удалось записать слово в блокнот, уже хорошо. Меровей. Притворимся, что думаем о чем-нибудь другом, — единственный способ подстеречь воспоминание, не спугнув, — пусть проявится само, без нажима. Меровей.
Босманс неторопливо шел по авеню Опера около семи часов вечера. То ли час тому благоприятствовал, то ли близость бульваров и Товарной биржи… Во всяком случае, теперь он вспомнил лицо Меровея. Ясно увидел молодого человека, светловолосого, кудрявого, в темном жилете. Почему-то Меровей представился ему в одежде посыльного, одним из тех до времени состарившихся мальчиков, что ожидают у дверей ресторанов и в холлах дорогих гостиниц. Его лицо действительно было помятым, увядшим, несмотря на молодость. Казалось бы, голоса забываются навсегда. Однако он восстановил и его металлический звонкий голос, как нельзя лучше подходящий для дерзостей гавроша и колкостей денди. Обрывающийся под конец внезапным дребезжащим старческим смешком.
Босманс увидел их в семь часов вечера, когда закрывались конторы возле Товарной биржи. Многочисленные стайки служащих сливались в плотную толпу, так что на тротуаре не протолкнуться, не выбраться из их потока. Меровей с двумя-тремя коллегами тоже вышел на улицу. Пухлый белокожий юнец не отходил от него ни на шаг, восхищенно и робко ловя каждое слово. Другой, костистый блондин в очках с затемненными стеклами и перстнем-печаткой на пальце, невозмутимо хранил молчание. Самому старшему из них было лет тридцать пять. Босманс вспомнил его даже отчетливее, чем Меровея: зачесанные назад черные волосы и одутловатое, грубое, курносое, какое-то бульдожье лицо. Он никогда не улыбался, держался с подчеркнутой властностью. Босманс не ошибся, угадав в нем начальника. Тот поучал и отчитывал остальных, будто строгий наставник, а они выслушивали его с покорностью и робостью. Даже Меровей только изредка позволял себе непочтительно ответить ему. Кто еще был с ними, Босманс не помнил. Прочие так и остались в тени. Но стоило памяти подсказать два слова: «Веселая компания», — и мгновенно имя «Меровей» вызвало чувство неловкости.
Однажды вечером Босманс, как обычно, поджидал у дверей Маргарет Ле Коз, а Меровей с начальником и блондином в очках вышли раньше нее и направились в его сторону. Ни с того ни с сего начальник обратился к нему с вопросом:
— Хотите, мы вас примем в Веселую Компанию?
Меровей захихикал по-стариковски. Босманс растерялся и молчал. Что еще за Веселая Компания? Начальник пояснил с неизменной суровой серьезностью: «Веселая Компания — это мы», — и Босманс решил было, что он шутит, говоря о весельчаках замогильным голосом. Однако, присмотревшись к этой троице, залитой кровавым закатным светом, он представил себе, как они прохаживаются по бульварам с увесистыми тростями в руках и колотят одиноких прохожих, застав их врасплох. Под леденящий смех Меровея. Поэтому он ответил:
— В Веселую Компанию, благодарю… Но позвольте обдумать ваше предложение…
Они выглядели разочарованными. Хотя он и приятелем-то их не был. Сталкивались вот так случайно раз пять или шесть. Маргарет Ле Коз работала вместе с ними, она их и познакомила. Находясь в подчинении у похожего на бульдога брюнета, Маргарет поневоле была обходительна. В субботу к вечеру на бульваре Капуцинок он снова встретил всех троих: Меровея, начальника и блондина в затемненных очках. Те выходили из гимнастического зала. Меровей настойчиво приглашал его «выпить чего-нибудь и попробовать миндальных пирожных». Так Босманс очутился на другом конце бульвара за столиком кондитерской «Мадам де Севинье». Меровей искренне радовался, что привел друзей именно сюда. С небрежностью завсегдатая подозвал одну из официанток и пронзительно крикнул: «Чаю с пирожными!» Двое других смотрели на него ласково, — Босманс уж никак не ожидал, что начальник, обыкновенно мрачный и строгий, способен на снисходительность.
— Ну что вы решили? Вступите в нашу Веселую Компанию?
Меровей грозно требовал ответа, и Босманс уже подыскивал благовидный предлог, чтобы улизнуть. К примеру, он скажет им, что должен срочно позвонить. А сам уйдет не простившись. Но ведь они коллеги Маргарет Ле Коз. И, поджидая ее, он каждый вечер мог наткнуться на них.
— Ну что, неужели вам не хочется стать своим в Веселой Компании?
Меровей настаивал, наступал на Босманса все более задиристо, явно нарывался на ссору. Двое других уже приготовились наблюдать за поединком на боксерском ринге, похожий на бульдога брюнет чуть заметно усмехался, блондин в затемненных очках оставался невозмутимым.
— Видите ли, — спокойно объяснил Босманс, — закрытая школа и казарма привили мне стойкое отвращение к любым компаниям.
Меровей, сбитый с толку неожиданным объяснением, зашелся старческим смехом. Тему разговора тотчас сменили. Начальник с важностью сообщил Босмансу, что два раза в неделю они посещают гимнастический зал. Осваивают различные виды борьбы, включая французский бокс и дзюдо. У них даже есть учитель фехтования. А по субботам «участвуют в кроссе» или «выходят на гаревую дорожку» в Венсенском лесу.
— Неплохо бы и вам заняться спортом вместе с нами…
Босмансу показалось, что это не предложение, а приказ.
— Уверен, вы мало времени уделяете физическим упражнениям…
Начальник смотрел ему прямо в глаза, и Босманс не без труда выдержал его взгляд.
— Ну что, пойдете с нами в гимнастический зал?
Широкое бульдожье лицо просияло.
— На следующей неделе, согласны? Я запишу вас в тот, что на улице Комартен, хорошо?
На этот раз Босманс не сумел отказаться. Настойчивость начальника в самом деле оживила в памяти далекое прошлое: закрытую школу и казарму.
— Хоть вы и утверждали только что, будто ненавидите любые компании, — раздался высокий резкий голос Меровея, — однако общество мадемуазель Ле Коз вам не претит?
Услышав бестактное замечание, остальные смутились. Меровей по-прежнему улыбался, но и он побаивался, не рассердится ли Босманс.
— Нет, не претит отнюдь. Вы совершенно правы, — кротко отозвался тот.
Вышли из кондитерской и распрощались. Веселая Компания вскоре затерялась в толпе; начальник и блондин в затемненных очках шли рядом. Меровей немного отстал, несколько раз обернулся и помахал Босмансу. А что, если память его подводит? И они расстались не у дверей кондитерской, а возле конторы около семи в один из вечеров, когда он поджидал Маргарет Ле Коз?
Несколько лет спустя часа в два ночи Босманс подъехал на такси к перекрестку авеню Франклин-Рузвельт и улицы Колизей. Зажегся красный свет, и шофер затормозил. На краю тротуара прямо перед ними неподвижно стоял окоченевший человек в легком черном плаще и плетеных сандалиях на босу ногу. Босманс узнал Меровея. Осунулся, наголо острижен. Застыл на своем посту и заученно улыбался каждой из редких в поздний час машин. Ощеривался. Будто соблазнял клиентов-покойников. Январь, отчаянный холод, тьма. Босманс хотел подозвать его, расспросить, но подумал, что Меровей не вспомнит, кто он такой. Пока машина не свернула на круг, Босманс все смотрел на него сквозь заднее стекло. Неподвижная фигура в черном плаще приковывала взгляд, внезапно ему пришел на ум пухлый белокожий юнец, часто сопровождавший Меровея и беспредельно обожавший его. Что с ним сталось?
В памяти толпились десятки, сотни призраков, подобных Меровею. По большей части они так и остались безымянными. И тогда приходилось записывать в блокнот отдельные приметы. Молодая брюнетка со шрамом в определенный час встречалась ему в метро на линии Порт-д'Орлеан — Порт-де-Клиньянкур… Зачастую только названия улиц, станций, кафе спасали тени от забвения. В разных частях города, то на улице Шерш-Миди, то на улице Альбони, то на улице Корвизар, он видел бездомную в габардиновом пальто, похожую на старый неуклюжий манекен…
Его удивляло, что в огромном Париже, где жителей миллионы, можно несколько раз столкнуться с одним и тем же человеком, причем через немалые промежутки времени и в местах, достаточно далеких друг от друга. Он обратился за разъяснением к приятелю — тот пытался выиграть на скачках с помощью теории вероятности, то есть изучал номера «Пари-Тюрф» за последние двадцать лет, полагая, что отыщет закономерность. Увы, приятель не сумел ответить. В конце концов Босмансу подумалось: наверное, судьба иногда проявляет настойчивость. Посылает дважды или трижды возможность с кем-то заговорить. Не воспользуешься, тебе же хуже.
Как называлась та контора? Что-то вроде «И. о. Ришелье». Да, пусть будет так: «Временно исполняющие обязанности Ришелье». Она располагалась на улице 4 Сентября в огромном здании, где прежде печаталась газета. В кафетерии на первом этаже он несколько раз дожидался Маргарет Ле Коз, потому что зима в том году была суровая. Но ему больше нравилось ждать ее на улице.
В первый раз он даже поднялся к ней наверх. Прошел мимо громоздкого лифта светлого дерева. Направился к лестнице. На каждую площадку выходила двустворчатая дверь с табличкой, названием той или иной фирмы. Увидев «И. о. Ришелье», он позвонил. Дверь открылась сама собой. В глубине за перегородкой с витражным верхом, похожей на витрину, Маргарет Ле Коз склонилась над письменным столом, так же как все вокруг. Он постучал по стеклу, она посмотрела на него и знаком велела дожидаться внизу.
Босманс всегда становился поодаль, с краю тротуара, чтобы его не унес поток многочисленных служащих — они заканчивали работу одновременно по звонку, резкому и пронзительному. Первое время он боялся, что пропустит Маргарет, не разглядит в толпе, и просил надеть что-нибудь яркое, бросающееся в глаза, красное пальто, например. Ему казалось, будто он встречает кого-то на вокзале, стоя возле прибывшего поезда и вглядываясь в проходящих пассажиров. Их все меньше и меньше. Вот из последнего вагона выходят те, что замешкались, но надежда еще остается…
Недели две она проработала в филиале «И. о. Ришелье», неподалеку от основного здания, возле церкви Нотр-Дам-де-Виктуар. Он неизменно ждал ее в семь часов вечера на углу улицы Радзивилл. Глядя, как Маргарет Ле Коз идет ему навстречу одна, появившись из дверей первого дома справа, Босманс понял, что она тоже сторонится теперь скопления людей, — страх, что ее проглотит толпа, не отпускал и его с момента их первой встречи.
В тот вечер на площади Опера собрались демонстранты, они стояли на газоне, а напротив них растянулись цепью вдоль бульвара солдаты роты республиканской безопасности, видимо, в ожидании правительственного кортежа. Босмансу удалось пробраться к входу в метро до того, как между ними произошло столкновение. Но спуститься он не успел — оттесненные солдатами демонстранты хлынули вниз по лестнице, сметая впереди идущих. Он едва не упал и невольно потащил за собой какую-то девушку в плаще, потом бегущие вжали их в стену. Завыли сирены полицейских. Босманса и девушку чуть не раздавили, но внезапно напор толпы ослаб. Хотя людей в метро было по-прежнему много. Час пик. Потом они ехали в одном вагоне. Там, у стены, девушку ранили, из рассеченной брови текла кровь. Через две остановки они вышли вместе, он повел ее в аптеку. Так они и шагали рядышком. Бровь в аптеке заклеили пластырем, пятно крови осталось на воротнике плаща.
Тихая улочка. Кроме них, ни единого прохожего. Смеркалось. Улица Синяя. Название показалось Босмансу вымышленным, ненастоящим. Он даже подумал, не привиделось ли ему все это во сне. Однако много лет спустя он оказался случайно на улице Синей и замер, пораженный внезапной мыслью: «Отчего все уверены, будто незначительные слова, которыми обменялись двое в момент знакомства, тают в пустоте, словно их и не было вовсе? Неужели смолкли навсегда голоса, телефонные разговоры за целое столетие? Исчезли миллионы секретов, сообщенных шепотом на ухо? Пропали обрывки фраз, бессмысленные и потому обреченные на забвение?»
— Маргарет Ле Коз. Пишется раздельно: Ле Коз.
— Вы живете здесь неподалеку?
— Нет, в Отёй.
Что, если воздух до скончания времен насыщен всем когда-либо сказанным и стоит только затихнуть и прислушаться, мгновенно уловишь отзвуки, отголоски?
— Стало быть, вы тут работаете?
— Да. В одной из контор. А вы?
Босманс не ожидал, что она заговорит так спокойно, пойдет рядом с ним размеренным неторопливым прогулочным шагом; внешняя невозмутимость и безмятежность не сочетались с заклеенной пластырем бровью и кровавым пятном на плаще.
— Я? Я работаю в книжном магазине…
— Наверное, интересно…
Она произнесла это равнодушным светским тоном.
— Маргарет Ле Коз… У вас бретонская фамилия, верно?
— Да.
— Значит, вы родились в Бретани?
— Нет. В Берлине.
Ответила с безукоризненной вежливостью, но Босманс почувствовал, что ничего больше она о себе не расскажет. Родилась в Берлине. Две недели спустя он ждал Маргарет Ле Коз на улице в семь часов вечера. Меровей показался раньше других. В выходном костюме, тесноватом в плечах, от модного в то время портного, некоего Ренома.
— Пойдете с нами сегодня вечером? — прозвучал его металлический голос. — Мы намерены развлечься… В кабаре на Елисейских Полях… Будет представление…
Он выговорил «представление» так веско, что не осталось сомнений: речь идет о престижнейшем из парижских ночных заведений. Но Босманс отклонил приглашение. Тогда Меровей подошел к нему вплотную.
— Все ясно… Вы выходите в свет только с бошами.
Босманс взял за правило не обращать внимания на оскорбления, подстрекательства, злобные выпады окружающих. В ответ он лишь задумчиво улыбался. Его рост и вес в большинстве случаев сулили противнику неравный бой. И потом, по сути, люди не так плохи, как кажутся.
А в вечер знакомства они с Маргарет Ле Коз просто шли и шли рядом. Наконец оказались на авеню Трюден, о которой говорилось, будто у нее нет ни начала, ни конца, потому что она обнимала целый квартал, словно остров или анклав, и машины тут проезжали редко. Они сели на скамью.
— А чем вы заняты в вашей конторе?
— Я секретарь. И еще переводчик корреспонденции на немецкий.
— Ах ну да, само собой… Вы же родились в Берлине…
Ему хотелось узнать, как случилось, что бретонка родилась в Берлине, но собеседница была несловоохотлива. Она взглянула на часы:
— Дождусь, когда закончится час пик, и снова спущусь в метро…
И вот они сидели в кафе напротив лицея Роллен и ждали. В этом лицее, как и в нескольких других столичных и провинциальных пансионах, Босманс провел некогда года два-три. По ночам убегал из дортуара и крался по тихой темной улице к ярко освещенной площади Пигаль.
— А высшее образование у вас есть?
Наверное, вид лицея подсказал ему этот вопрос.
— Нет. Высшего нет.
— У меня тоже.
Они сидели друг напротив друга в кафе на авеню Трюден — забавное совпадение… Чуть дальше на этой же стороне находилась Высшая коммерческая школа. Один соученик по лицею Роллен — фамилии Босманс не запомнил, — толстощекий, чернявый, всегда носивший мягкие сапожки, уговорил его записаться туда. Он согласился исключительно ради отсрочки от военной службы, но проучился всего две недели.
— Как вы считаете, обязательно ходить с этим пластырем?
Она почесала бровь сквозь повязку. По мнению Босманса, пластырь не следовало снимать до завтрашнего дня. Он спросил, не больно ли ей. Она покачала головой:
— Нет, не очень… Тогда на лестнице я чуть не задохнулась в тесноте…
Толпа у метро, переполненные вагоны, неизменная ежедневная давка… Босманс где-то читал, что в момент первой встречи каждого словно ранит присутствие другого, пробуждая от оцепенения, одиночества, причиняя легкую боль. Поздней, размышляя о том, как они впервые встретились с Маргарет Ле Коз, он пришел к выводу, что судьба именно так и должна была их свести: у входа в метро, притиснув обоих к стене. Будь тот вечер иным, они бы спустились по той же лестнице среди тех же людей, сели бы также в один вагон, но не заметили бы друг друга… Как подумаешь об этом… Но разве такое возможно?
— И все-таки мне хочется снять пластырь… Она попыталась подцепить пальцами краешек, но не смогла. Босманс придвинулся к ней:
— Постойте… Я помогу…
Он осторожно отлеплял пластырь, миллиметр за миллиметром. И видел лицо Маргарет Ле Коз совсем близко. Она попыталась улыбнуться. Он резко дернул и полностью оторвал пластырь. Над бровью у нее налился синяк.
Босманс так и не снял руку с ее плеча. Она смотрела на него в упор большими светлыми глазами.
— Завтра в конторе скажут, что я с кем-то подралась…
Босманс спросил, нельзя ли ей после подобного «происшествия» посидеть дома несколько дней. По грустной улыбке он догадался, что наивный совет ее умилил. У «Исполняющих обязанности Ришелье» отлучишься на час — потеряешь место.
Они дошли до площади Пигаль, повторив путь маленького Босманса, сбегавшего из дортуара лицея Роллен. У входа в метро он предложил проводить ее до дома. Не болит ли у нее голова? Нет. Уже поздно, на лестницах, на платформах и в поездах ни души, так что ей нечего бояться.
— Можете как-нибудь вечером в семь часов встретить меня на выходе из конторы, — предложила она с неизменным спокойствием, будто отныне их свидания неизбежны. — Улица 4 Сентября, дом двадцать пять.
Ни у кого из них не оказалось бумаги и ручки, чтобы записать адрес, но Босманс попросил ее не беспокоиться: он никогда не забывал названия улиц и номера домов. Так он сопротивлялся безликости и равнодушию больших городов, противостоял ненадежности жизни.
Она спустилась в метро, он смотрел ей вслед. Неужели он будет ждать на улице 4 Сентября напрасно? Его охватил ужас при мысли, что он больше никогда ее не увидит. Босманс вспоминал и никак не мог вспомнить, кто написал: «Каждая первая встреча — рана». Вероятно, он вычитал эту фразу подростком в лицее Роллен.
* * *
Когда он в первый раз ждал ее вечером у дверей конторы, она помахала ему из людского потока, хлынувшего из-под козырька. Вместе с ней тогда вышли и остальные: Меровей, брюнет с бульдожьим лицом, блондин в затемненных очках. Она их представила:
— Познакомьтесь, мои коллеги.
Меровей предложил выпить по стаканчику здесь неподалеку в «Раю», и Босманса поразил резкий металлический звук его голоса. Маргарет Ле Коз украдкой взглянула на Босманса, затем обернулась к Меровею. Проговорила:
— Предупреждаю, я ненадолго. Мне нужно пораньше вернуться домой.
— Ах так! Неужели?
Меровей смерил ее нахальным взглядом. Загородил Босмансу дорогу и сказал со смехом, напоминающим треск крыльев насекомого:
— Вижу, вы задумали похитить у нас мадемуазель Ле Коз, я угадал?
— Похитить? Вы полагаете? — задумчиво отозвался Босманс.
На террасе кафе они с Маргарет сели рядом, напротив тех троих. Похожий на бульдога брюнет был явно не в духе. Навалившись грудью на стол, он сердито спросил:
— Надеюсь, вы скоро закончите перевод последнего отчета?
— Завтра к вечеру, мсье.
Она обращалась: «мсье» только к нему, ведь он гораздо старше их всех. Ну да, ему лет тридцать пять или больше.
— Мы здесь собрались не для разговоров о работе.
Меровей вызывающе посмотрел в глаза брюнету с бульдожьим лицом, как смотрит непослушный ребенок, ожидая пощечины.
Но тот оставался невозмутимым, видимо, привык к подобным выходкам и относился к дерзкому юнцу довольно снисходительно.
— Это вы поколотили нашу коллегу? — неожиданно спросил у Босманса Меровей, указывая на рассеченную бровь Маргарет Ле Коз.
Она сохраняла спокойствие. Босманс тоже сделал вид, что не слышал. Последовало молчание. Официант почему-то не спешил к их столику.
— Что закажем? — поинтересовался блондин в цветных очках.
— Попроси принести пять кружек пива без пены, — сухо ответил Меровей.
Блондин направился к стойке, чтобы заказать пиво. Маргарет Ле Коз посмотрела на Босманса, и ему показалось, что они понимают друг друга без слов. Он не знал, как прервать тягостную паузу, и наконец нашелся:
— Значит, вы все вместе работаете в одном учреждении?
Сказал и сейчас же почувствовал, что сморозил глупость. Про себя поклялся больше не поддерживать светских бесед. Ни за что на свете.
— Мы не работаем вместе, — возразил Меровей. — Мсье руководит учреждением единолично.
Он указал на брюнета с бульдожьим лицом, по-прежнему грозного и недовольного. И снова все умолкли. Маргарет Ле Коз не притронулась к своей кружке. Босмансу тоже совсем не хотелось пива в столь поздний час.
— А вы, чем вы занимаетесь, кто вы?
Вопрос задал брюнет с бульдожьим лицом, его странная улыбка не вязалась с холодным жестким взглядом.
Дальнейший разговор, голоса и лица поглотила тьма забвения — уцелела лишь Маргарет Ле Коз, — пластинку заело, затем мелодия резко оборвалась. Впрочем, кафе «Рай» — Босманс понятия не имел, почему его так назвали, — вскоре закрылось.
Они пошли к метро. Именно в тот вечер Маргарет Ле Коз призналась ему, что охотно рассталась бы навсегда с «И. о. Ришелье» и нынешними коллегами, что уже подыскивает себе другую работу. Каждый день читает объявления, надеется, что одна из строк откроет перед ней другие перспективы, на горизонте появится что-то новое. Площадь Опера. Всего несколько человек спускалось к входу в метро. Час пик давно миновал. И никакой роты республиканской безопасности, никакого оцепления вокруг газона и вдоль бульвара Капуцинок, только перед зданием Оперы два-три шофера ждали возле громоздких заемных машин пассажиров, но те так и не появились.
Когда они приблизились к лестнице, Босманс обнял ее за плечи, словно оберегая в давке, ужасной и безжалостной как в тот раз; на самом деле они миновали пустой переход и одни дожидались поезда на платформе. Он вспомнил, что они долго ехали, а потом Маргарет Ле Коз привела его в свою комнату в Отёе.
Он недоумевал, зачем снимать жилье так далеко от центра.
— Здесь безопасней, — объяснила она. И сейчас же спохватилась: — Здесь меньше суеты и шума.
Босманс заметил: в ее взгляде промелькнула тревога, будто над ней нависла угроза. Через несколько дней они условились встретиться вечером в баре Жака Алжирца, рядом с ее домом, и тогда он спросил, много ли у нее в Париже знакомых помимо коллег. Она замялась, смутилась:
— Нет… Я никого не знаю… Кроме тебя…
Ведь она переехала в Париж только в прошлом году. Раньше жила в Швейцарии, потом во французской провинции.
Босманс отчетливо помнил, как они с Маргарет Ле Коз ежедневно долго-долго ехали на метро в часы пик. С тех пор как он стал записывать воспоминания в черный блокнот, она несколько раз приснилась ему среди служащих у дверей конторы. И еще во сне бегущие под напором солдат вниз по лестнице демонстранты снова притиснули их к стене. Тут он внезапно проснулся. В голове сложилась отчетливая формула, и наутро он записал ее в черный блокнот: «В то время я постоянно чувствовал, что мы с Маргарет затерялись в толпе». Босманс нашел две зеленые тетради фирмы «Клерфонтен», исписанные мелким убористым почерком, и с трудом догадался, что записи… его собственные. В год их знакомства с Маргарет Ле Коз он работал над книгой, пытался написать роман. Босманс не спеша перелистывал тетради, и его поразило, насколько отличался тот его почерк от нынешнего, размашистого. Еще он обратил внимание, что в зеленых тетрадях нет полей, отступов, ни единой красной строки, ни одного пробела, промежутка. Видимо, так выражалось мучившее его ощущение тесноты и удушья.
Иногда во второй половине дня он прятался от всех в комнате Маргарет Ле Коз, пока той не было дома, и писал. Окно мансарды выходило в запущенный сад, посреди него рос бук с пурпурными листьями. Ветви тянулись к стеклу, в ту зиму на них лежал снег, а вскоре, задолго до календарной весны, они оделись пышной листвой. Зачем же лепить крошечные буквы так тесно одну к другой, если сидишь в тишине и покое, в мирном уединении? Зачем описывать душную тьму, беспросветность? Тогда ему и в голову бы не пришли подобные вопросы.
По субботам и воскресеньям здесь, на окраине, они чувствовали себя отрезанными от мира. В первый же вечер ожидания у подъезда конторы, а также знакомства с Меровеем и остальными Маргарет сказала, что любит проводить выходные дома. А коллеги знают, где она живет? Конечно нет. Когда они попытались узнать ее адрес, она соврала, что ночует в студенческом общежитии. В нерабочее время она не видится с ними. Вообще ни с кем не видится. Однажды субботним вечером они остались в Отёе, сидели в глубине кафе Жака Алжирца возле подсвеченного витража, и он пошутил:
— Насколько я понимаю, ты в бегах и живешь здесь под вымышленной фамилией…
Она улыбнулась, но вымученно, принужденно. Подобные шутки ей явно не нравились. По дороге домой на углу улицы Першан она внезапно остановилась. То ли решилась открыть ему важную тайну. То ли испугалась, не подстерегает ли ее кто-то в темной подворотне.
— Уже несколько месяцев меня преследует один человек.
Босманс спросил, кто такой. Она не ответила. И, судя по всему, жалела, что вообще завела этот разговор.
— Давний знакомый…
— Ты боишься его?
— Боюсь.
Понемногу она успокоилась. Стояла не шелохнувшись и не сводила больших светлых глаз с лица Босманса.
— Он знает твой адрес?
— Нет.
И где она работает, тоже не знает. Босманс успокаивал ее как мог. Париж огромный. Невозможно разыскать кого бы то ни было в давке в часы пик. Они с ней неразличимы в толпе. Двое неизвестных. Разве здесь найдешь некую Маргарет Ле Коз? Или неведомого Жана Босманса? Они шли по улице Першан, он обнял ее за плечи. Стемнело, они то и дело поскальзывались на замерзших лужах и едва не падали. Вокруг тихо-тихо. Босманс различил звон церковного колокола. И принялся считать удары вслух, крепче прижав к себе Маргарет. Одиннадцать часов. Ночью тут, на окраине, открыт лишь бар Жака Алжирца на улице Пуссен. Босмансу казалось, что они сейчас далеко-далеко от столицы.
— Никому и в голову не придет искать тебя здесь.
— Ты уверен?
Она с беспокойством посмотрела вперед, на подъезд. Никого. Иногда она забывала о страшном преследователе. Но в иные дни умоляла, чтобы Босманс не опаздывал, обязательно встретил ее после работы. Боялась, что «тот человек» напал на ее след. Босманс старался узнать о нем побольше, но она уходила от разговора, не хотела вдаваться в подробности. В редкие минуты беззаботности и веселья у него вдруг вспыхивала надежда, что когда-нибудь она избавится от тревоги навсегда.
Однажды субботним вечером они вышли из кинотеатра в Отёе. Ей показалось, что за ними кто-то идет. Босманс обернулся, но она поспешно подхватила его под руку и потащила прочь, ускорив шаг. Действительно, позади метрах в двадцати виднелась фигура мужчины среднего роста в пальто с нашивками на рукавах.
— Может, подождем его? — предложил Босманс как ни в чем не бывало.
Она вцепилась в его руку и пыталась увести. Но он не сдвинулся с места. Незнакомец приближался. И наконец прошел мимо, даже не взглянув на них. По счастью, это оказался не тот, кого она страшилась.
Они вместе вернулись на улицу Першан, и Босманс шутливо спросил:
— Кстати, о том человеке… Скажи мне хоть, как он выглядит, чтобы я узнал его при встрече…
Брюнет, лет тридцати, высокий, с изможденным лицом. В общем-то, Маргарет описала его расплывчато. Босманс продолжал расспрашивать. Нет, тот человек — не парижанин. Они познакомились в провинции или прежде, в Швейцарии, — она уже плохо помнит. Напрасно познакомились, в недобрый час. Чем он занимается? Она не знает точно, кажется, коммивояжер, скитается по сельским гостиницам, изредка бывает в Париже. Маргарет отвечала все более уклончиво, Босманс догадывался, что она нарочно обволакивает прошлое туманом, заслоняется матовым стеклом, чтобы превозмочь страх.
В ту ночь он остался с ней и все убеждал не придавать значения неприятному знакомству. Попросту забыть о нем, а если все-таки страшный человек появится, пройти мимо, не удостоив даже взгляда. По правде сказать, не она одна опасается нежелательных встреч. Он тоже в некоторых кварталах Парижа вынужден идти с осторожностью, оглядываясь по сторонам.
— Стало быть, и ты иногда боишься людей?
— Представь себе пожилую пару, мужчину и женщину лет пятидесяти, — начал Босманс. — У нее огненно-рыжие волосы, холодные злые глаза. Он брюнет, похож на священника-расстригу. Рыжая женщина — моя мать, ну да, по документам выходит так.
Действительно, стоило Босмансу в молодости столкнуться на свою беду со злосчастной пожилой парой, забредя ненароком на улицу Сены или в ее окрестности, неизменно происходило одно и то же: мать надвигалась на него, угрожающе вздернув подбородок, и требовала денег тоном, не терпящим возражений, помыкала им, будто малым ребенком. Брюнет неподвижно стоял поодаль и смотрел на него с осуждением, словно Босмансу от рождения следовало стыдиться самого себя. Непонятно, с чего вдруг эти двое прониклись к нему таким презрением. Он шарил по карманам, отыскивая купюры. Протягивал матери все, что удавалось найти, и та поспешно совала деньги в карман. Оба удалялись со строгим, важным и внушительным видом, причем спутник матери выпячивал грудь, как тореадор. После встречи с ними Босмансу не на что было купить даже билет в метро.
— Не понимаю, зачем ты даешь им деньги?
Маргарет всерьез заинтересовалась рассказом Босманса.
— Она и вправду твоя мать? А другой родни у тебя нет?
— Кроме нее, никого.
Хоть на несколько минут она забыла о страхе, не думала, что однажды вечером ее подстережет у дома тот человек.
— Видишь, неприятные встречи в недобрый час грозят каждому, — утешал ее Босманс.
И продолжал: те двое не раз ломились в дверь его комнаты в Четырнадцатом округе и требовали денег. Однажды он им не открыл. Они ушли, но потом опять вернулись. Мужчина ждал внизу, как всегда, весь в черном, с гордо поднятой головой. Мать поднялась и сухо приказала выдать ей деньги, будто он был ее жильцом и давно задолжал за квартиру. Он видел в окно, как они удалялись по тротуару все с тем же строгим, важным и внушительным видом.
— К счастью, я переехал. Больше они не смогут донимать меня вымогательством.
Босманс задал тогда Маргарет еще несколько вопросов. Нет, с тех пор как она устроилась в «И. о. Ришелье», тот человек не объявлялся. Она тоже переезжала, чтобы он потерял ее из виду. До того как поселилась в Отёе, сменила множество гостиниц неподалеку от площади Звезды. В одной из них, на улице Бреи, он в конце концов ее и обнаружил. Пришлось бежать оттуда посреди ночи, бросив все вещи.
— Выходит, тебе нечего бояться. Там он и будет сторожить под дверью до скончания века.
Она рассмеялась, и у Босманса стало легче на душе. Может быть, и те двое караулят его возле прежней квартиры в надежде раздобыть еще денег. Он представил себе, как они стоят на мостовой: рыжая женщина вздернула голову, неотвратимая, будто ростр, а рядом подбоченился лихой тореадор.
— Как его зовут? — спросил Босманс. — Ты могла бы, по крайней мере, сказать мне, как его зовут.
Она ответила не сразу. В ее глазах промелькнуло беспокойство.
— Бойаваль.
— У него нет имени, только фамилия?
Она промолчала. Ей снова стало не по себе. Он не настаивал.
В ту ночь шел снег. Босманс уверял Маргарет, что нужно только внушить себе, что находишься далеко-далеко от Парижа, в горах, где-нибудь в швейцарском кантоне Граубюден, и тревога отступит. Мягкое благозвучное название принесет умиротворение, поможет забыть все неприятные встречи на свете.
Бойаваль. Как хорошо, что теперь ему известно, как зовут человека, так сильно напугавшего Маргарет. Зло можно победить, если знаешь его по имени. Босманс намеревался, ни слова не говоря Маргарет, изгнать из ее жизни Бойаваля, как изгнал из своей рыжую женщину, официальную мать, и ее спутника в черном, похожего то ли на священника-расстригу, то ли на тореадора.
Произведения
Критика