22-12-2018 Веркор (Vercors) 194

Веркор. ​Сказки для горчичников

Веркор. ​Сказки для горчичников

(Отрывок)

Горчичник первый. Хранитель Ломского леса

Итак, в сказке, а вернее, в сказках, которые рассказывала мне мама, говорилось о старой матушке и трех ее сыновьях — Альберике, Ульрике и Людовике. Диковинные имена! Но ты уже знаешь, что все это происходило давным-давно — до Карла Великого, а возможно, и до Хлодвига, когда Франция еще не стала королевством. В те времена крошечные герцогства и графства были так далеки друг от друга, что, случалось, всадник, проскакав три дня и три ночи, попадал в город, о котором и слыхом не слыхивал.

К тому же, как ты понимаешь, и города в ту пору были не то, что теперь: вместо улиц — всего лишь утоптанная земля; ни высоких домов, ни машин, ни метро. А уж о кино, радио или телевидении никто даже не подозревал! Куда там! Не было ни водопровода, ни электричества, ни газа, не говоря уже о паровом отоплении или спичках, о которых мы просто-напросто не думаем; не было всех тех вещей, что так облегчают жизнь современным горожанам. Богачи и те вечерами сидели в замках при свечах, воду доставали из глубоких колодцев и долго тряслись на лошадях, прежде чем добирались до города. В холода они доверху набивали дровами камины, но все равно мерзли в огромных залах, по которым гуляли такие сквозняки, что, хочешь не хочешь, приходилось порой лежать весь день под тяжелыми парчовыми одеялами. Это богачи! У тех, кто победней, бывало, зуб на зуб не попадал, когда они обогревались хворостом, собранным в лесу; самые бедные, случалось, просто умирали от холода. А разные болезни, которые не щадили ни бедных, ни богатых! Все, что оставалось больному, — это пойти к какому-нибудь невежде-знахарю, если тот оказывался поблизости. Такой знахарь мог, например, «прописать» коготь бесхвостого лиса: три недели его отмачивали в яйце одноглазой совы, а в новолуние клали под подушку.

Ты, конечно, скажешь, что все это не так страшно, как горчичники или банки, — но попробовал бы ты раздобыть такое лекарство! Аптекарей-то и в помине не было. Почти никто не умел ни читать, ни писать — даже среди самых богатых.

Люди были невежественны и суеверны и боялись всего на свете: по ночам им мерещились чудища, привидения, людоеды, оборотни — все то, чего и быть не может.

Крестьяне возделывали крохотные клочки земли; повсюду высились огромные густые леса, настоящие дебри, в которых водились волки, медведи и другие свирепые звери, а также, как поговаривали, многоголовые гидры и многохвостые драконы. Больших дорог еще не прокладывали, а на узких проселках попадались такие колдобины, что телеги то и дело увязали в грязи. Вдобавок страну без конца опустошали войны, которые сеньоры вели друг против друга, и нищета от этого становилась все больше и больше. Горели деревни, люди убивали друг друга, а когда войны кончались, шайки разбойников рыскали по полям в поисках наживы; солдаты же, покинутые на произвол судьбы, выкручивались, как могли, чтобы раздобыть кусок хлеба.

Таковы были те времена, о которых я хочу тебе поведать. Нынче, отдыхая в деревне, ты живешь в красивом доме, среди распаханных земель, ухоженных огородов или цветущих садов. Тогда же ты оказался бы среди немногочисленных домиков под соломенными крышами, в окружении скудных полей, за которыми сразу же начинались непроходимые леса. Если ты отважный охотник, то нашел бы там множество кабанов, медведей, лис, волков, благородных оленей, косуль и других животных. Но еще неизвестно, вернулся бы ты с охоты целым и невредимым.

В таких-то местах, затерянных среди темных гор, холмов, поросших кустарником, пустынных каменистых плоскогорий, сумрачных лесов и непроходимых болот, которые протянулись между Бургундией и Аквитанией, и приютился хутор, где жили Альберик, Ульрик, Людовик и их старая матушка Батильда. Каждый из них жил отдельно, и стояло на хуторе как раз четыре дома. В центре — самый просторный — дом Батильды, а напротив него, полукругом, — дома ее сыновей.

Братья уже были взрослыми и дорожили своей независимостью. Это не мешало им крепко дружить, нежно любить матушку и что ни день навещать друг друга. Старший, самый сильный, ковал железо; средний — медь; младший выплавлял олово.

Старая Батильда уже давно овдовела. Много лет назад она вышла замуж за одного из здешних дворян, который потом погиб на войне. И поскольку история ее замужества сама по себе довольно необычна, то я расскажу ее, прежде чем приступлю к приключениям Альберика, Ульрика и Людовика.

В то время Батильде шел девятнадцатый год. Отец ее был небогат. Однако он вел происхождение от бургундов и был настоящим бароном.

За добрую службу король Гундагар пожаловал ему одно из своих поместий, но такое крошечное, что на доходы с него было не прожить; к тому же за каждый клочок своей земли барону приходилось бесконечно воевать с окрестными сеньорами, отчего он разорялся еще больше. Так что не только добрые феи навещали маленькую Батильду, когда та лежала в колыбели. Были среди них и зловредные. И вот однажды — малышке минуло в ту пору несколько месяцев — родители заметили, что она ничего не слышит. А в те времена уж если кто рождался глухим, поноволе должен был остаться на всю жизнь и немым; тогда еще не умели обучать таких людей речи (специальных-то школ, как сейчас, и в помине не было!). Самое большое, что было дано Батильде, — разбирать по губам, о чем идет речь; но отвечать она могла только жестами. Девочка росла в странном мире без звуков, слов, музыки, без птичьего пения. И все же музыки ей хватало: музыкой стали для нее цвета и краски; это было то, что она слышала, так сказать, глазами. А глаза у нее были такие большие и зеленые, что приводили в восхищение каждого, кто бы на нее ни посмотрел.

Глаза эти лучились добротой и умом. И люди жалели девочку от всей души.

Однажды, когда Батильда, совсем еще юная, гуляла по саду, разбитому в замке, мать заметила, что она рвет цветы, но не собирает их в букеты. Девочка раскладывала цветы по земле, подбирая по цвету, однако не голубые с голубыми, желтые с желтыми или красные с красными; наоборот, она так удивительно гармонично смешивала цвета, что, казалось, и вправду возникает музыка. Мать Батильды была потрясена увиденным и, решив, что у дочери глаза и душа художника, купила ей разноцветную шерсть, большой ткацкий станок и обратилась к лучшему ковровому мастеру в их округе, пообещав, что не постоит за расходами, лишь бы он обучил девочку всем тайнам своего ремесла. И самом деле, та схватывала на лету любую премудрость ткацкой работы. И вскоре ее ковры по красоте расцветки и выдумке стали превосходить ковры ее учителя. О Батильде заговорили.

Отовсюду приходили люди, чтобы взглянуть ни ее искусство. Богатые соседи — те, с кеми барон жил в мире, — хотели украсить ее коврами стены своих замков. Взамен они предлагали посуду из позолоченного серебра, золотые чаши, серебряные кувшины для воды и драгоценные камни. Судьба улыбнулась барону благодаря мастерству его дочери. И все же тоска не покидала его; он не сомневался, что дочь останется одинокой вопреки таланту и красоте: кто же захочет взять в жены глухонемую девушку?

Севернее их замка жил один сеньор со своим сыном. У них тоже было большое горе. Однажды, во время охоты на лис, пятнадцатилетний мальчик неудачно упал с лошади, ударился головой о пень — и вскоре ослеп. Юношу звали Жоффруа. Он всегда любил музыку, а после несчастья она стала единственной отрадой его жизни; он играл на разных инструментах и напевал мягким баритоном чувствительные и грустные песни, которые сам же и сочинял. Слава об этих песнях разнеслась по окрестностям, и многие знатные дамы заглядывали в замок послушать певца; барышни вздыхали, глядя на его прекрасное лицо, — но что же поделать, если он слеп?

От людей, ездивших и полюбоваться мастерством Батильды, и послушать его собственные песни, Жоффруа все чаще слышал о молодой ковровщице; и столько добрых слов было сказано о ее красоте и таланте, и столько было говорено о ее несчастье, что сердце юноши дрогнуло. Да, сейчас он слеп, но до пятнадцати лет успел насмотреться на всякие чудеса природы, и когда ему описывали ковры Батильды, юноше они представлялись верхом совершенства. День ото дня он все больше надеялся — и все больше отчаивался: он понимал, что вместе с любовью в его сердце стучится страдание. И вправду, если представить, что в один прекрасный день они бы встретились, то Жоффруа не смог бы увидеть юную мастерицу; Батильда же, напротив, прекрасно сумела бы разглядеть юного певца, но не услышала бы его; он же, в свой черед, услышал бы даже шепот ее губ, но она — то была немой! Так что никогда они не сумели бы заговорить друг с другом и, стало быть, узнать друг друга. Они навсегда остались бы чужими людьми, даже если бы поженились.

Тщетные мечты! И он угасал от печали.

Несмотря на свою беду, Жоффруа любил прогуливаться по окрестной равнине в сопровождении верного пса Обри. И при этом воображение рисовало ему все, что происходит вокруг, — ведь он слышал множество звуков и шорохов; это не дано зрячим людям, которые не развивают слух, нуждаясь в нем меньше, чем в зрении. Слепой юноша различал и тончайшую трель далекого жаворонка, и легчайшее поскри пывание насекомого в траве, и тишайшее прикосновение к камню дождевого червя. В одну из таких прогулок, когда, напряженно вслушиваясь, он брел за своим псом, ему почудился стон. Но Жоффруа не смог понять, откуда шел этот стон Странное дело: стоило пойти в одну сторону, как звук раздавался с другой. Всякий раз, думая к нему приблизиться, Жоффруа замечал, что звук раздается позади него. Бросаясь то вперед, то назад, юноша вскоре сбился с дороги и уже не знал, где он; ни палка, ни пес не могли ему помочь. Наконец Жоффруа нащупал какую-то тропу и пошел по ней, думая, что она ведет в замок.

Но, к его удивлению, Обри вместо того, чтобы бежать вперед, принялся тянуть поводок назад.

— Ну же, пошли! — звал его Жоффруа. — Что с тобой, Обри?

И он стал дергать поводок к себе.

Вдруг послышался отрывистый визг — так визжит собака, если тащить ее за лапу, — а потом поводок рванулся с такой силой, что выскользнул из рук Жоффруа. Он хотел поднять его, но животное убежало.

Долго звал он:

— Обри!.. Обри!..

Пес не возвращался. Как же теперь, одному, найти дорогу домой? Бедняга Жоффруа призвал на помощь все свое мужество, чтобы хладнокровно решить, как поступить дальше.

Теперь его мог выручить только ветер. Юноше помнилось, что, когда он покидал замок, ветер дул в лицо. Быть может, повернувшись к ветру спиной, он найдет дорогу? Жоффруа нащупывал палкой тропу, боясь оступиться, и вдруг снова услышал впереди себя стон, который сильно его озадачил. На этот раз каждый шаг приближал его к цели. Звук становился все яснее и все больше походил на человеческий голос. Это была почти песня, скорее даже молитва, полная тоски. Жоффруа показалось, что дорога пошла под уклон. Это его удивило, ведь он всегда прогуливался по равнине. Юноше стало не по себе, и он хотел уже повернуть назад, но тут мольба зазвучала вновь, и с такой горечью, что Жоффруа не выдержал и сделал еще шаг. Несмотря на недуг, он был смел и любопытен и пошел вперед, осторожно нащупывая землю по сторонам дороги. Но вот и справа, и слева палка наткнулась на стены. Он поднял ее над головой, и она уперлась в потолок. Жоффруа понял, что спускается под землю.

Это и взволновало его, и успокоило. Он, конечно, не знал, куда идет, ко теперь смог бы безошибочно подняться наверх: коридор непременно вывел бы его к месту, которое он покинул. Так Жоффруа продвигался вперед, и стон, похожий на безутешную скорбную песню, звучал все ближе и ближе. Вдруг юноша задел ногой камень — и камень покатился, стукаясь о стены. Когда все смолкло, раздался тревожный голос:

— Кто здесь?

Голос немного дребезжал, и Жоффруа понял, что перед ним старик. При всем желании Жоффруа не мог бы увидеть ни его лица, морщинистого, как сушеное яблоко, ни длинной белой бороды, подающей меж узловатых коленей, ни рубахи, свисающей клочьями, ни, наконец, цепи, тянувшейся от ноги старика к стене пещеры: кругом была сплошная чернота. Впрочем, для Жоффруа эта темень не имела значения, он все равно был слеп. И у него было преимущество перед другими людьми: тонкий слух улавливал малейшее колебание воздуха. По тяжелому дыханию узника юноша окончательно убедился, что это очень старый человек; по шуршанию одежды — что она уже давно превратилась в лохмотья; по металлическому позвякиванию — что бедный старик прикован.

— Кто здесь? — повторил узник.

— Молодой сеньор здешних мест, — ответил Жоффруа. — Но вы, бедняга, вы-то что здесь делаете?

— Увы! — вздохнул старик. — Я горько расплачиваюсь за ошибку молодости. Меня зовут Изамбер, и я был не самым прилежным школяром. Однажды я посмеялся над духом — хранителем Ломского леса: я утверждал, что он не существует, поскольку его никто не видел. И вскоре, когда я с несколькими приятелями охотился в этом лесу на оленя, мой конь понес, я ударился головой о дубовый сук, потерял сознание и очнулся здесь. В темноте я услышал суровый голос: «Эта темница — кара за твои скверные слова, Изамбер.

Не видать тебе свободы, пока не разберешь и не прочтешь, громко и внятно, надпись, что вырезана в камедной стене перед тобой. Ты будешь получать еду и питье, но никогда не увидишь дневного света…»

— Ах, ну как же я мог прочесть эту надпись здесь, где не видать ни зги? Тогда мне было двадцать лет. Теперь, наверное, сто. Я потерял счет времени. Я не вижу, как проходят дни, месяцы, годы. А они идут и идут без конца…

— Бедный Изамбер! — воскликнул Жоффруа.

— Ты пришел спасти меня? — взволнованно спросил старик. — Ты будешь щедро вознагражден за это. Тот страшный голос сказал еще: «Если ты не сможешь прочитать надпись сам и какая-нибудь милосердная душа захочет это сделать за тебя, — ты будешь свободен, а любое желание твоего спасителя исполнится. Но запомни: только одно желание. И знай: если он не сможет прочесть эту надпись, он будет на вечно прикован к стене вместе с тобой!..»

— Я понял, что к моим мучениям прибавляется еще одно, самое невыносимое, — пытка ожиданием. Конечно же, я надеялся. Но кто отважится на такой риск? Я ждал и ждал, но никто не приходил ко мне… Ты первый… — старик удрученно вздохнул и вскричал: — Нет! Это невозможно! — Я не могу, я не смею просить тебя о такой услуге! Ведь в этой темноте ты не сможешь прочесть ни слова и будешь прикован, как я!.. Так что прощай! Прощай! Оставь меня в моей беде! Уходи поживей, пока не поздно!..

Сострадание Жоффруа было так велико, а сердце столь отзывчиво, что он не решился уйти. Он задумался. Конечно, даже самые зоркие глаза ничего не разглядят в кромешной тьме. А не помогут ли ему острый слух и чувствительные пальцы? Ведь кроме чуткого слуха слепые обладают не менее тонким осязанием! Жоффруа не забыл о грозившей ему опасности, но решился и поднял свою палку. Он стал медленно водить ею по стене до тех пор, покуда конец палки не уперся в одну из букв, вырезанных в камне. Еле слышный звук дал понять, что место надписи найдено. Чуткими пальцами Жоффруа сумел определить форму первой буквы, а затем и всех остальных; через несколько часов упорного, ни на что не похожего труда он соединил все буквы в слова. Надпись гласила:

Глупец верит, не разумея

Безумец отвергает, не зная

Ищи истину — обретешь свет

Он прочитал эту надпись старику, и тот голосом, сдавленным от волнения, но тем не менее громко и внятно, повторил ее слово в слово. Оковы тотчас упали, из глубины пещеры налетел ветер и мощным порывом приподнял старика и юношу в воздух; их ноги едва касались земли, и обоих несло, точно палую листву, к выходу из подземелья. Когда они оказались снаружи, узник обернулся, чтобы взглянуть на выход из своей темницы, — но тот бесследно исчез. Изамбер и Жоффруа сжали друг друга в объятиях. Слепой почувствовал, что руки Изамбера сжимают его крепко, с юношеской силой, и, пораженный, вскричал:

— Ты снова молод, Изамбер!

И вправду, борода Изамбера потемнела и укоротилась, кожа стала чистой и гладкой, а ногам вернулась их прежняя гибкость, они так и норовили пуститься в пляс. И тут недавний узник с отчаянием заметил, что его новый друг слеп. Он воскликнул:

— Мой спаситель! Ты вернул мне свободу и молодость, а сам остался слепым! Вспомни, что сказал тот голос в пещере: первое твое желание будет исполнено!

Изамбер нисколько не сомневался, что Жоффруа тут же пожелает стать зрячим. Но тот, в ответ на его слова, покачал головой. У Жоффруа была благородная душа и рыцарское сердце, и сильнее всего на свете он любил Батильду, хотя она об этом и не догадывалась. Громко и внятно юноша произнес:

— Я хочу, чтобы та, которую я люблю, слышала и говорила!

В тот же миг вокруг него поднялся вихрь и засвистел ветер, затем звук стал стихать, и наконец, только эхо прозвучало вдалеке, словно отзываясь на призыв человека. Жоффруа понял, что его желание исполнилось. Он радостно сжал руку Изамбера и попросил отнести его в замок.

А в это время в нескольких лье от них, в своем замке, юная Батильда, как обычно, ткала большой ковер. На нем, окруженные цветами и птицами, сражались лев я единорог.

Дрова потрескивали в высоком камине, в церкви звонили колокола, славки, иволги и коноплянки щебетали у окна, но девушка ничего этого не слышала, и мать глядела на нее, как всегда, с нежностью, полной восхищения и грусти. Вдруг Батильда резко вскочила и в ужасе закричала, схватившись обеими руками за голову, словно от нестерпимой боли.

Мать бросилась к дочери, которая металась по комнате, прижав ладони к ушам и ничего не видя вокруг.

— Что с тобой? Что с тобой, доченька? — испуганно повторяла женщина, прижав ее к себе.

Но бедная Батильда была немой: как могла она ответить, что внезапное нашествие в ее беззвучный мир множества шумов и голосов повергло ее в панику? Она растерянно издавала какие-то невнятные звуки, раз от разу все тише и тише, словно свыкаясь с ними; наконец она неуверенно отняла одну руку от уха, склонила голову, как будто приготовилась слушать, и робкая улыбка коснулась ее губ, постепенно превращаясь в счастливый смех. Она опустила другую руку, выскользнула из материнских объятий и бросилась к окну, где во все горло распевали синицы и зяблики. Затем девушка повернулась к матери. Она не могла сказать: «Я слышу! Звонят колокола, поют птицы, шумит ветер!» Но лицо ее, счастливое и восхищенное, говорило красноречивее любых слов, и мать Батильды, упав на колени, возблагодарила Небо за чудо. Откуда ей было знать, что это Жоффруа, обратившись к хранителю Ломского леса, пожертвовал своим счастьем ради ее дочери.

Невозможно описать ликование Батильды, с которым она, что ни день, открывала для себя мир слов и музыки; девушка была сообразительна и вскоре научилась понимать на слух то, что раньше могла прочесть только по губам. Она быстро выучилась говорить и думала только о радостях, выпавших на ее долю. Но мало-помалу, сама не зная почему, Батильда загрустила, словно почувствовала, что своим счастьем обязана чужому горю. Теперь, когда соседи собирались полюбоваться коврами, она все чаще слышала имя одного юного синьора — говорили, он замечательно поет, аккомпанируя себе на цитре, но бедняга слеп! Вскоре она преисполнилась глубокого сострадания к незнакомцу и захотела его послушать. Батильда легко уговорила мать сопровождать ее, и вот однажды, добравшись верхом до замка Жоффруа, они смешались с толпой слушателей, ожидавших в большом зале выхода музыканта. Разумеется, все обратили внимание на Батильду — ту самую, которая ткет такие прекрасные ковры! — и дамы стали перешептываться, повторяя ее имя. Услышал его и юный Изамбер. Он сел в кресло позади девушки, не сказав ей ни слова.

Когда появился Жоффруа, его лицо показалось Батильде мужественным и благородным, а темные незрячие глаза юноши — самыми красивыми на свете. Едва он запел, Батильда ощутила такую нежность и одновременно такую печаль, что готова была разрыдаться. В этот миг Изамбер наклонился к ее уху и прошептал, что Жоффруа уже давно мог стать зрячим, если бы не его любовь к ней, Батильде. Ошеломленная девушка потребовала, чтобы он немедленно объяснился. И тогда Изамбер поведал ей свою историю и рассказал о том, как Жоффруа спас его и освободил и как, вместо того, чтобы вернуть себе зрение, предпочел, чтобы Батильда обрела слух. Можешь себе представить, как она была потрясена, услышав этот рассказ!

Ей и подумать было страшно о необходимости представиться Жоффруа. Она поспешно покинула замок. Вконец растерянная, девушка вернулась домой. Всю ночь она не сомкнула глаз и решила любой ценой возвратить Жоффруа зрение.

Утром она оседлала лучшего коня и отправилась в Ломский лес. Это был храбрый поступок: лес кишел волками и другими дикими животными. Но любовь не страшится смерти, а мужество заставляет смириться даже свирепых зверей. Никто из них не осмелился тронуть наездницу, пока она, повторяя про себя рассказ Изамбера, скакала что есть мочи сквозь чащу и кричала во весь голос:

— Старый хранитель Ломского леса! Если ты существуешь, отзовись!

Батильда надеялась, что эти слова его разгневают, и хранитель волей-неволей даст о себе знать.

Но время проходило, a ответа не было. И вот, когда она проезжала под ветвями необъятной ели, огромной, как крепостная башня, и такой высокий, что ее верхушка терялась в облаках, вдруг, точно из-под земли, раздался оглушительный голос:

— Кто здесь осмелился оскорблять меня?

Батильда остановила коня и, подняв глаза, увидела между громадными ветвями нечто напоминающее зеленую бороду — вокруг черного дупла, похожего на рот.

— Хранитель! — воскликнула она. — Я не хотела тебя оскорбить. У меня к тебе всего лишь смиренная просьба. Мне кажется, ты совершил две ошибки…

— Я? — удивился голос.

— Во-первых, ты из-за пустяка целых сто лет продержал в пещере бедного юношу, вина которого невелика…

Батильду прервал громовой хохот.

— Во-первых, он там пробыл не сто лет, а всего сто минут. Это я сделал так, чтобы каждая минута казалась ему годом. Я наказал его ему же на пользу: пусть учится думать прежде, чем говорить, и не утверждает того, чего не знает. Выходит, я был прав, и он уже начал исправляться. А во-вторых?

— Во-вторых, — продолжала Батильда, — другой юноша спас его. В награду за это ты обещал исполнить одно его желание. Юноша слеп, но ничего не попросил для себя. Ты не должен был его слушать. Ты обязан был вернуть ему зрение.

— Что же он пожелал? — спросил голос.

— Это не столь важно, — ответила Батильда.

Вновь раздался хохот.

— Как будто я не знаю, что он попросил наделить тебя слухом! Теперь ты слышишь. Так неужели ты по-прежнему несчастна?

— Да, — сказала Батильда, — я была счастлива, но с тех пор, как увидела Жоффруа и услышала его голос, жить мне стало горше прежнего.

Хранитель Ломского леса был суров, но сердце у него, как водится, было доброе и горе Батильды его растрогало. И он решил испытать ее.

— Согласилась бы ты снова оглохнуть, чтобы Жоффруа прозрел?

— Да! — без колебаний ответила девушка.

— Что ж, храбрости тебе не занимать! Если так, срежь кусочек коры с моего ствола. Не опасайся, ты не причинишь мне вреда. Возьми кору с собой. Свари на меду бруснику, терн и дикую малину. Затем брось туда кору и снова все провари. Дай это питье слепому, и выпей вместе с ним сама. Всей душой пожелай, чтобы к нему вернулось зрение. Тогда он прозреет, а ты снова оглохнешь.

— Я все сделаю, — сказала Батильда, — однако разреши возразить: так будет несправедливо.

— Почему?

— Ведь если я опять оглохну, получится, что ты не исполнил желание Жоффруа.

— Верно, — ответил голос, — но тут я бессилен. Я всего-навсего хранитель этого леса, скромный подданный Хранителя Всех Лесов; мои возможности ограничены: я могу исполнить только одно желание в награду за одни мужественный поступок. И если ты хочешь, чтобы Жоффруа прозрел, а ты слышала бы по-прежнему, нужен еще один, третий, смельчак, готовый пожертвовать всем ради вас обоих. Иначе ничего не выйдет.

Конечно, для бедной Батильды такое условие было слишком жестоким, но куда невыносимее сознавать, что она слышит ценой слепоты Жоффруа! Девушка приблизилась к еловому стволу и срезала с него кусочек коры.

— Так, — раздался голос. — Теперь запомни: я могу исполнять желания в награду лишь за бескорыстные поступки. В противном случае любое желание обернется против того, кто его загадает. Берегись: если в последний миг ты отступишь, заколеблешься или в глубине души пожалеешь о затеянном, ты рискуешь навлечь большую беду и на Жоффруа, и на себя. Так что подумай хорошенько! А теперь прощай и будь отважна.

Это мрачное предостережение повергло Батильду в дрожь, но, полная решимости, она отправилась в замок, собирая по дороге бруснику, терн и малину. Тотчас по возвращении она сварила на меду ягоды и кусочек еловой коры. Питье было готово. Теперь осталось самое трудное: дать его выпить Жоффруа и одновременно выпить самой.

Батильда вспомнила, что иногда, в перерывах между песнями, юный певец пил воду, чтобы голос звучал лучше. Первым делом следовало уговорить мать еще раз посетить замок Жоффруа — это не составило большого труда. Разумеется, свой план Батильда хранила в тайне от матери, которая воспротивилась бы ему всеми силами.

И вдруг, когда они уже ехали к замку, та спросила:

— Что за серебряный кувшинчик у тебя на поясе?

— Брусничная вода, — ответила Батильда. — Прошлый раз было душно, а мне так хотелось пить!

— Это ты хорошо придумала, — одобрила мать. — Дашь и мне немного!

Бедняжка Батильда совсем опечалилась: она не могла отказать матери, но если бы та выпила напиток одновременно с ней и Жоффруа, к чему бы это привело? Вдруг бы она, ее матушка, ослепла или оглохла? Всю оставшуюся дорогу девушка трепетала от страха, еще и еще раз спрашивая себя, как поступить, и с ужасом чувствуя, что мужество ее покидает.

Тем не менее она все думала и думала, пока наконец не нашла верный, как ей показалось, способ избавить мать от страшного риска. Для этого и для того, чтобы ей самой выпить одновременно с Жоффруа хотя бы глоток напитка, нужен был сообщник. Батильда выбрала на эту роль славного Изамбера, которого надеялась вновь повстречать в замке. И впрямь, к ее большой радости, с первого же взгляда она заприметила его в толпе приглашенных. Она незаметно подозвала юношу и, тихо поведав ему о встрече с хранителем Ломского леса, поделилась своим планом; Изамбер взволнованно обещал сделать все, о чем она просит. Да только не признался, что, пока она рассказывала, он и сам кое-что надумал…

Батильда увидела, как Изамбер наливает приготовленное ею питье в кубок, предназначенный для Жоффруа. Затем он принес еще два кубка — один для нее, другой для ее матери. Но девушка не заметила четвертый кубок, который Изамбер приготовил для себя.

Вскоре появился Жоффруа. Он почтительно приветствовал собравшихся и запел, аккомпанируя себе на цитре. Батильда почувствовала, что мужество опять ее покидает. Она подумала: «Вот чудесный голос, который я никогда больше не услышу!..» Ей стало совсем не по себе, и она чуть не вылила вон брусничный напиток.

Это было бы ужасно. Хранитель Ломского леса предупреждал: если она в последний миг начнет колебаться, ее желание не исполнится, а их обоих, ее и Жоффруа, постигнет страшное несчастье. Между тем юноша уже спел три-четыре песни, все горячо аплодировали, и певец протянул руку к наполненному кубку. Батильда сказала себе, что, если она со всей решимостью не выпьет сейчас вместе с ним, Жоффруа до конца своих дней не увидит солнечного света. Силы к ней вернулись. Твердой рукой она плеснула из кувшинчика в свой пустой кубок и в кубок матери, который та ей протянула. Жоффруа поднес кубок к приоткрытым губам. Девушка повторила его движение. В тот же миг сзади, как было условлено, резко поднялся Изамбер и неловко, словно невзначай, толкнул мать Батильды; кубок ее накренился и напиток полился на пол. Тут и произошло то, что задумал Изамбер, не предупредив Батильду: проворно и на этот раз очень ловко он подставил свой кубок, так что ни капли напитка не пропало, и, не мешкая, поднес его к губам. Жоффруа пригубил свой кубок. Батильда одновременно с ним отпила глоток и, собрав все силы, сказала про себя: «Пусть я снова оглохну, но Жоффруа прозреет!» В то же время благородный Изамбер осушил свой кубок и прошептал: «Да минует горе прекрасную Батильлду! Я готов оглохнуть, чтобы слух не покинул ее!» И оба застыли в томительном ожидании.

Жоффруа, допив кубок, запел следующую песню. И тогда желание Батильды и желание Изамбера исполнилось: внезапно наступила полная тишина.

Каждый из них решил, что уже лишился слуха. На самом же деле Жоффруа вдруг оборвал пение. Он так побледнел, так широко раскрыл глаза, что слушатели вздрогнули: все подумали, что ему стало плохо. Когда же он с криком радости опустился на колени, и взгляд его, обращенный к Небу, ожил, все поняли, что к юному певцу внезапно вернулись зрение. Все бросились к Жоффруа — сколько было объятий, поздравлений, восклицаний и cмеха! Один Изамбер не смел присоединиться к общему веселью: он решил, что просьба eго была тщетной, и прекрасная отважная Батильда снова утратила слух. Но едва она обернулась к нему, он прочел в ее взгляде радость и изумление. Батильда бросилась к матери, плача от счастья, и тогда Изамбер понял, что все надежды исполнились и каждый мужественный поступок, как то и предрек хранитель Ломского леса, был вознагражден по заслугам.

Жоффруа и без подсказки нашел среди девушек свою любимую. Она показалась юноше прекраснее всего, что рисовало ему воображение. Он тут же попросил у матери Батильды руку дочери, и ему не было отказано в этой просьбе. Несколько дней в замке Жоффруа продолжались свадебные празднества и пиры.

И поскольку Жоффруа и Батильда не уступали друг другу ни в доброте, ни в благородстве, они прожили долгие годы в любви и согласии. От их союза родились трое сыновей — Альберик, Ульрик и Людовик.

И вот теперь я поведаю тебе приключения братьев…

Когда мама добиралась до этого места, горчица начинала печь совсем невыносимо, и как ни хотелось мне слушать дальше, я не мог вытерпеть жжения и просил маму убрать горчичник. Теперь я мечтал только об одном: чтобы завтрашний день наступил поскорее, и мама рассказала, что же случилось потом — хотя бы даже впридачу к следующему горчичнику!

Горчичник второй. Страх-о-семи-головах

Долгие счастливые годы Батильда и Жоффруа растили сыновей. Но настали черные дни: Жоффруа отправился со своим сюзереном на далекую войну. Летело время, а о нем не было ни слуху, ни духу. И вдруг пришла весть, что он доблестно погиб в сражении.

Батильда чуть не умерла от горя, и лишь мысли о детях, о том, что им еще предстоит вырасти и стать достойными отца, спасли ее от смерти.

Потом и на их землю пришла война, принеся с собой тысячи бед и несчастий.

Батильде с детьми пришлось бежать из дому, прихватив только самое необходимое; издали они увидели, как, подожженный грабителями, вспыхнул их старый замок и вскоре сгорел дотла.

И вот, после многих злоключений, выпавших на их долю, мы снова встречаемом с Батильдой, Альбериком, Ульриком и Людовиком на хуторе, где они живут в четырех небольших уютных домиках без роскоши, но в достатке: никто в округе не кует железо лучше Альберта, медь — лучше Ульрика, и никто не или пит олово искуснее, чем это делает младший сын Батильды Людовик; поэтому им не грозит нужда.

К старости глаза Батильды потеряли былую остроту, она уже не ткет ковров, но счастлива в кругу сыновей, любящих ее всем сердцем. Часто Батильда подумывает, что уже не за горами то время, когда двум старшим придет пора выбирать себе невест, но пока она не торопится их женить. Все-таки приятно видеть детей все время рядом с собой, да и хочется, чтобы женами их стали девушки, равные им по достоинствам, а таких нелегко сыскать.

Безмятежно текли дни, месяцы, годы. И вот как-то вечером Альберик, поехавший с утра на своей прекрасной белой лошади поохотиться на кабана, не вернулся домой в обычное время. Наступила ночь, а его все не было, и матушка Батильда не находила себе места.

Что могло случиться?

Нужно еще сказать, что вокруг домов Альберика, Ульрика и Людовика были садики, а посередине их — колодцы. Это были не простые колодцы, и не простой человек их вырыл.

Однажды братья вскапывали землю под цветы и вдруг увидели — верховой скачет. Конь был весь в мыле, бока его тяжело вздымались; около хутора он рухнул на землю, придавив всадника. Человек с трудом выбрался из-под коня и тут же упал без чувств. Пыль покрывала его с головы до ног, не разобрать было даже, какого цвета у него платье. Братья с трудом подняли незнакомца и заметили, что, падая, он сломал ногу. Осторожно перенесли они гостя в дом Людовика и уложили на постель. И человек, и конь долго не могли прийти в себя: Ульрик отвел животное в конюшню, где стоял его собственный конь, и насыпал в ясли полный мешок овса, от которого вскоре не осталось ни зернышка. Тем временем Альберик обвязал свежей корой место перелома, сделал из извести желоб и аккуратно поместил в него ногу всадника, затянутую лубком; теперь кость должна была срастись.

Открыв, наконец, глаза, незнакомец произнес:

— Какая удача, что я попал к благородным людям, услужливым и честным! Со мной много золота, вы могли бы все забрать, но я вижу, что вы даже не притронулись к моей суме. Напротив, вы так самоотверженно позаботились обо мне! Благодарность моя не знает границ, и я сумею это доказать.

Имени моего я назвать не могу, да оно ничего и не скажет вам. Знайте только, что я так спешил, рискуя погибнуть и погубить коня, чтобы это золото не досталось шайке разбойников. Я везу его герцогу Органдскому от короля Богемии. По пути через Германию, когда я ехал по Черному лесу, мне пришлось сойти с коня, чтобы напоить его — и вдруг я очутился лицом к лицу с огромным медведем: он стоял на задних лапах, а передними готов был меня задушить. Я выхватил кинжал, но медведь проговорил: «Не убивай меня! Погляди — я уже ранен!..»

Он повернулся — из спины его торчала стрела. Я осторожно вытащил ее, обтер рану платком и промыл вином из фляги. Медведь сказал: «Человек, ты благороден. Ты мог бы воспользоваться моей слабостью и прикончить меня, вместо этого ты меня спас. Теперь слушай: если ты смажешь кровью, которой пропитался твой платок, край лопаты, она станет волшебной, и ты в один миг сможешь выкопать ею колодец где захочешь. Вода в таком колодце тоже будет волшебной: если она прозрачна, как хрусталь, — значит, с тобой все в порядке; если она помутнела, — значит, тебя подстерегает опасность; если же она станет черной, как ночь, — тебе грозит смерть. Так ты всегда узнаешь, не ждет ли тебя беда; когда же будешь вдалеке, твои родные или друзья смогут прийти тебе на помощь».

«И сколько же колодцев, — спросил я медведя, — можно выкопать этой лопатой?»

«Сколько захочешь. Ты одаришь волшебным колодцем любого, кто того заслужит. А теперь прощай, благодарю, и пусть сопутствует тебе удача».

— Так сказал мне медведь и ушел в лес. Если пожелаете, — закончил раненый, — я, как только поднимусь на ноги, сделаю для вас то, что предложил мне медведь: выкопаю в ваших садах по колодцу, и вы всегда сможете узнать, не грозит ли кому из вас беда…

И когда нога незнакомца срослась, он сдержал слово: протер края лопаты платком, пропитанным медвежьей кровью и вскоре с поразительной быстротой вырыл три колодца. В каждом колодце вода была прозрачна, как горный хрусталь. Затем он обнял братьев, вскочил на коня и исчез в пыли.

С тех пор и появились у Альберика, Ульрика и Людовика три колодца, и братья не раз проверяли по цвету воды их волшебную силу. Так им удавалось избегать любых опасностей: например, однажды, когда Людовик сходил по грибы, вода в его колодце почернела, и это спасло ему жизнь: оказывается, среди собранных грибов была ядовитая поганка. Конечно же, чаще всех заглядывала в колодцы матушка Батильда — ведь тревога за сыновей не покидала ее ни на миг.

Так вот, однажды ее старший сын Альберик охотился в лесу на кабана, чтобы пополнить запасы свежего мяса. Кабан попался матерый — сильный и свирепый. Альберик долго преследовал его, пересекая луга и перелески, а когда, наконец, убил зверя и перекинул тушу через седло, понял, что оказался в незнакомых местах. Спустилась ночь, Альберик хотел найти дорогу по звездам, но густые кроны скрывали небо, и к утру он совсем заплутался.

Взобравшись на высокий холм, он с удивлением заметил вдали неведомый город. Высокие башни и купола сверкали под солнцем. Альберик подумал, что там ему наверняка скажут, где он находится, и выведут на дорогу, ведущую к дому. Добрый час добирался Альберик на измученной лошади до города, а когда, наконец, въехал в него, удивился пуще прежнего.

Каждая улица, каждый дом были в трауре. Из каждого окна свешивалось длинное черное полотнище. Даже на каминных трубах чернели креповые ленты. Тихо и медленно плыл печальный колокольный звон. Люди, одетые в черное, двигались по улицам медленно, молча, и все утирали слезы. Альберик, увидев горожан в такой скорби, не решился расспрашивать их о дороге, но с тех пор, как он заблудился, прошло уже много времени, голод и жажда мучили его, и он завернул в первую же попавшуюся харчевню. В огромном очаге весело пылал жаркий огонь, на вертелах подрумянивались цыплята, утки, бараньи ноги и лопатки, распространяя вкусный запах жареного и хорошо проваренного мяса. На столах красовались кувшины с холодным вином и корзинки с грушами, персиками и виноградом; солнце лилось, играя в каждой чешуйке оконной слюды, все дышало весельем и радостью; но когда хозяин харчевни вышел спросить, что Альберик пожелает на завтрак, тот вновь подивился: хозяин был весь в черном, а по лицу его катились слезы.

— Будьте добры, пива и ветчины, — попросил Альберик. — Однако объясните, пожалуйста, что здесь происходит? Почему вы так плачете? Почему в этом городе все плачут? И, кстати, как он называется? Я заблудился на охоте и даже не знаю, куда попал.

— Вы в Органде, — ответил хозяин, рыдая.

— Так значит я в герцогстве Органдском! — вскричал Альберик. — Ну и занесло меня! Объясните, наконец, почему вы так горюете?

— Увы, сударь, уже долгие годы страшное несчастье гнетет Органд и его обитателей.

— Какое несчастье? — удивился Альберик.

— Неужели вы никогда не слышали про Страх-о-семи-головах?

— Нет, — признался Альберик, — я живу так далеко отсюда… И что же такое этот Страх-о-семи-головах?

— Омерзительное чудовище, сударь! Оно извергает огонь и совершенно неуязвимо. Живет оно в самой чаще Органдского леса, к северу от вашего города. Величиной оно с лошадь, туловище, как у жабы, лапы драконьи, и на семи шеях, длинных, точно удавы, — семь тигриных голов с клыками, которые человека перекусывают пополам, а языки раздвоены, подобно языку гадюки. Но самое худшее, сударь, — это чудовище дьявольски смышленое: в одиночку никто не смеет приблизиться к нему, а несколько человек наделали бы много шума; к тому же его жабья шкура прочна, как сталь, хотя, возможно, какому-нибудь отчаянному смельчаку и уда лось бы отрубить ему одну голову. Но беда в том, что нужно отсечь все семь голов сразу, — иначе на месте одной срубленной головы тотчас вырастает семь новых. И каждая голова пышет огнем, представляете? За ночь оно может спалить все амбары с годовым запасом зерна и ввергнуть герцогство в голод. Потому-то, когда Страх-о-семи-головах что-либо требует, остается только ему подчиниться. К счастью, он требует всегда одно и то же, но, к несчастью, требование его — ужасно. Он повелевает, чтобы к нему приводили молодую девушку, чье восемнадцатилетие совпадает с тем днем, когда луна затмевает звезду Альдебаран. К счастью, это случается только раз в году. Но, к несчастью, бедняжку ожидает мучительная смерть. Чудовище хочет на ней жениться, а ведь оно дышит огнем, — и чуть только обнимает избранницу, как та сгорает дотла. Вот почему зверь всегда в бешенстве. Целый год ярость бродит в этом жутком котле, потом настает день затмения и нужно вести к чудовищу новую жертву, иначе, поверьте мне, весь урожай, собранный в герцогстве, превратится в золу.

Но самое горестное, сударь, случилось недавно: только что исполнилось восемнадцать лет дочери нашего герцога, прекрасной и благородной Зербине, и произошло это, когда луна затмила Альдебаран! Все мы очень любим нашего правителя. Мы избрали его единодушно — это самый умный, справедливый, самый миролюбивый человек в Органде. Благодаря ему мы не знаем войны вот уже двадцать лет! Когда стало известно, какая участь ожидает Зербину, весь город зарыдал от горя. Многие девушки вызвались вместо нее пойти к чудовищу, среди них была и моя дочь. Но ни Зербина, ни ее отец не согласились на это. Герцог превыше всего ценит справедливость, он не желает для себя никаких привилегий и хочет, чтобы все всегда совершалось по закону. Когда Зербина, надев самое нарядное платье, отправилась к лесу, все подруги сопровождали ее до опушки, но едва раздался вой чудовища, они разбежались кто куда, и дальше Зербина пошла одна.

Что ни год герцог предлагал огромную награду тому, кто убьет Страх-о-семи-головах. В этом году он объявил, что наградой будет сама Зербина: тот, кто ее спасет и принесет все семь тигриных голов, сможет жениться на принцессе. Трое рыцарей уже отправились биться с чудовищем, но ни один не вернулся. Больше никто не отважился последовать их примеру… Увы! Так уж выходит, что прекрасная Зербина должна умереть. Вот почему весь наш город в такой печали, вот почему вы видите слезы у меня на глазах…

Альберик подумал с минуту и спросил:

— Вы полагаете, она уже умерла?

— Нет, сударь, я в этом не уверен, — ответил хозяин харчевни, — ведь чудище не убивает девушек сразу. Оно извергает огонь только в ярости, если же так случится, что девушка по собственной воле пойдет за него замуж, — она не будет сожжена. Но это невозможно! Страх-о-се-ми-головах так безобразен, так злобен и отвратителен, что ни одна девушка из Органда не согласится назвать его супругом! Долгое время, день за днем, он улещивает свою жертву, уговаривает ее, поет, прихорашивается. И всякий раз надеется, что достигнет цели. Но, когда он, наконец, поймет, что все тщетно, терпение его лопается. Он бросается на девушку, извергая языки пламени длиной в целый локоть, — и испепеляет ее. И так всегда. Что уж тут поделать!

— Зербина и впрямь так хороша, как вы говорите? — спросил Альберик.

— Совершенство! — вздохнул хозяин харчевни.

— Тогда дайте вместо ветчины хороший кусок говядины, а вместо пива — бутылку доброго органдского вина. А потом я вас попрошу показать мне дорогу в лес.

— Бедный юноша! — воскликнул хозяин. — Вы не вернетесь оттуда живым! Никто никогда не возвращался из леса!

— Принесите мне вина и мяса, — ответил Альберик.

Плотно позавтракав и набравшись сил, он, в сопровождении хозяина харчевни, отправился к лесу. Здесь он вскочил на лошадь и на прощание попросил своего нового друга приглядеть за тушей кабана.

— Если же я не вернусь, — сказал Альберик, — съешьте его всей семьей в память обо мне!

И он ускакал, а хозяин харчевни махал ему вслед, горестно вздыхая.

Вскоре Альберик уже ехал по лесу, все вперед и вперед, по еле заметной тропе. Но деревья росли столь густо, что он мало-помалу заблудился в чащобе. Внезапно странный звук остановил его у бурелома. Сквозь шорох листвы доносились вздохи и всхлипы. Он объехал бурелом и увидел мальчишку, сидящего на земле, должно быть, пажа, в маленькой шапочке и гремя перьями, в коротком плаще белого шелка, подбитом горностаем, и в разноцветных чулках: один — желтый с черным, а другой — черный с фиолетовым. Все это было в грязи и в пыли. «Он, видно, тоже печалится о принцессе», — подумал Альберик и спросил:

— Что случилось, дружок?

— Случилось такое, что я не знаю, как быть, — шмыгнул носом юный паж. — Я покинул замок без позволения, а теперь не смею вернуться. Герцог уже целых два дня ждет меня, я один из пажей в его свите, — представляете, как меня накажут? Да к тому же его дочь, прекрасная принцесса, в плену у чудовища, и ее ждет верная смерть, ведь спасти ее некому.

— Мне это известно, — ответил Альберик, — но ты-то как здесь оказался?

— Я оказался здесь, потому что я трус! — вскричал мальчик, глотая слезы. — Как все пажи во дворце, я очень любил Зербину, а мне казалось, что любить — это значит быть смелым.

Так я думал, когда позавчера удрал из дворца, никому не сказав ни слова. Но чудовище как взревело — я и бросился куда глаза глядят, лишь бы уцелеть! Я так бежал, что потерял коня, и теперь еле держусь на ногах. Боже мой, — он снова вздохнул, — вот уже второй день, как меня нет во дворце! Не миновать мне темницы, это уж точно, а прекрасная Зербина погибнет!

— Не реви попусту, — сказал Альберик, — лучше покажи мне дорогу.

— Какую дорогу? — испугался паж.

— Ту, что ведет к чудовищу, — ответил Альберик.

— Оно же вас спалит, как трут!

— А вот это уж мое дело, не беспокойся.

— Я бы и рад вас отвести, да ведь оба пропадем!

— А все-таки пошли, — сказал Альберик.

В это время бедная матушка Батильда горевала, так и не дождавшись возвращения Альберика с охоты. Поначалу она беспокоилась не больше, чем всегда, когда сыновья запаздывали к ужину. Но прошла ночь, и прошло утро следующего дня, а сын все не возвращался, и она, не выдержав, отправилась к большому колодцу перед домом Альберика взглянуть на цвет воды. Вода помутнела, но, к счастью, немного. Матушка Батильда подумала, что у Альберика, видимо что-то не ладится на охоте, поскольку, рассудила она, если бы он был ранен, вода была бы мутнее. Прошло еще несколько часов. Батильда вернулась к колодцу. Вода посерела. А пока она вглядывалась в колодец, там становилось все темнее и темнее и, наконец, стало черным-черно.

Тогда она побежала так быстро, как ей позволили старые ноги, к дому Ульрика и позвала среднего сына.

Ульрик тем временем укладывал дрова на зиму, а его младший брат ему помогал.

— С Альбериком беда, — сказала Батильда, — в его колодце вода, как чернила, твоему брату угрожает смерть… Господи, — вздохнула она, — только бы свирепый зверь не ранил его на охоте!.. Седлай коня, Ульрик, да поскорей!

Ульрик, души не чаявший в старшем брате, не заставил матушку Батильду повторять дважды, вскочил на коня и поскакал на помощь Альберику. Он знал, что брат охотится в Мальвазийском лесу и надеялся отыскать его след по волосам из хвоста альбериковой лошади: хвост был такой длинный и густой, что, когда лошадь скакала по лесу, волоски всегда застревали в колючих кустах терновника.

И впрямь, когда Ульрик въехал в лес, ему стали время от времени попадаться серебристые волоски, зацепившиеся за кустарник. И он двинулся по следу брата — от волоска к волоску, от ветви к ветви, пока не исчез за деревьями, и вскоре старая Батильда и юный Людовик перестали слышать стук копыт его коня.

Теперь матушка Батильда забеспокоилась не только о старшем сыне Альберике, но и о среднем, Ульрике. Она упрекала себя за то, что послала его в лес. А вдруг и с ним что-нибудь случится? Людовик пытался утешить ее, но тщетно. И они вдвоем стали следить за цветом воды в колодцах братьев: Людовик — в колодце Альберика, а Батильда — в колодце Ульрика.

— Мама, — вдруг закричал Людовик, — мама, вода совсем черная! Я никогда не видел такой черной воды! Она бурлит, она ходит ходуном, словно кипит! Боже мой, а шум-то какой!.. Мама, да что же это происходит? Она светлеет!.. Она стала чистой как прежде! Прозрачной, как хрусталь!.. Прозрачной!.. Прозрачной!.. — кричал он, танцуя от радости.

А мать отвечала, склонившись над колодцем среднего сына:

— Но вода Ульрика потемнела!

И теперь они оба застыли над колодцем Ульрика. К вечеру вода в нем стала чернеть с угрожающей быстротой, и Батильда только причитала:

— Она сереет!.. Чернеет!.. Пресвятая Дева Мария, Ульрику грозит смерть!.. О, горе, зачем я так стара!.. Зачем ноги не слушаются меня!..

Людовик же, не сказав ни слова, уже вскочил на своего маленького пони и во весь опор помчался к лесу.

Увидев это, бедная старая Батильда зарыдала еще горестней. Всю ночь она не отходила от колодца Ульрика, но каждые пять минут заглядывала со свечой в маленький колодец Людовика, чтобы и в нем проверить цвет воды. Попоэтому она не заметила, что происходило в это время в колодце Альберика: а вода в нем оставалась прозрачной совсем недолго, — вскоре она снова помутнела, а затем стала чернеть прямо на глазах.

Ты уже, наверно, догадался, почему так случилось: той порой в Органдском лесу Альберик и паж подходили все ближе и ближе к чудовищу, все ближе к неминуемой гибели.

Впрочем, едва напуганный паж вновь услышал рев, раздавшийся из-за деревьев, он удрал со всех ног, и Альберик остался один. Теперь он пробирался сквозь сумрачную непроходимую чащобу, прямо на зловещие раскаты рева чудовища, и вот, наконец, выбрался на поляну, посреди которой стояло дерево, а рядом стоял Страх-о-семи-головах. Он был похож на мальчишку, который злится оттого, что ему перечат. И только семь тигриных голов раскачивались на длинных шеях, одни поднимались, другие опускались, ни на миг не останавливаясь, — это было так жутко! — и все головы говорили, перебивая друг друга, одна начинала фразу, другая ее кончала — просто в ушах звенело. А напротив, шагах в двадцати, привязанная к огромному дубу, стояла девушка и смотрела на чудище спокойно и равнодушно. Была она так хороша, что Альберик тут же влюбился без памяти и дал себе клятву, либо сласти ее и обручиться с ней, либо погибнуть.

Прежде всего надо было освободить принцессу, а для этого следовало увести чудовище подальше. Альберик ударил мечом по своему бронзовому щиту с такой силой, что тот зазвенел, подобно колоколу. Страх-о-семи-головах подпрыгнул от неожиданности и повернул все семь тигриных голов к Альберику. И тотчас семь пастей выдохнули семь языков пламени, каждый длиной в локоть, а драконьи лапы стремительно понесли жабье туловище вперед.

Альберик в мгновение ока пришпорил лошадь и та отпрыгнула в кусты. Он уже составил план сражения и знал, что теперь делать. Шаг за шагом он увлекал противника, разгоряченного погоней, в самую чащу, и вскоре длинные шеи чудовища запутались между стволами, одна голова — здесь, другая — там, и наконец Страх-о-семи-головах застрял окончательно. Он не мог пошевелиться и только ревел от ярости, да так, что весь лес содрогался от его рева. Видя, что добыча в ловушке, Альберик решил проверить, правду ли говорил хозяин харчевни. Взмахнув мечом, он отсек одну голову. И тут же на ее месте выросло семь длинных шей с семью новыми головами. Так, лишившись одной головы, Страх-о-семи-головах стал обладателем тринадцати целых и невредимых. И одна из них едва не ухватила за ногу лошадь Альберика! Тогда, смекнув, что чудовище своими тринадцатью шеями запутается пуще прежнего, Альберик отрубил еще две головы и быстро вернулся на поляну.

Там он перерезал путы, державшие принцессу, и посадил ее к себе на лошадь. Спустя десять минут, одним духом пролетев по тропке, по которой еще недавно пробирались Альберик с пажом, беглецы оказались на краю леса, — а оттуда уже виднелся сам город Органд с башнями и куполами, сверкавшими на солнце.

И тогда принцесса сказала юноше:

— Прекрасный рыцарь! Я не знаю, кто вы, но я восхищена вашей доблестью и благодарю за то, что вы с такой отвагой пытались избавить меня от ужасной смерти. Я позволила вам увезти меня из лесу, чтобы насладиться последними минутами жизни и счастья… Ах, как бы я вас полюбила, когда бы могла остаться жить! Но это невозможно. Если я поддамся чувству и соглашусь убежать с вами, чудовище завтра же уничтожит весь урожай Органда, и зимой наш народ умрет от голода. Поэтому я остаюсь здесь. Сохраните этот поцелуй в память обо мне! — воскликнула девушка, обнимая Альберика. — Уходите и предоставьте меня моей участи…

— Принцесса, — улыбнулся Альберик, — я готов подчиниться всему, кроме повеления удалиться. Я поклялся спасти вас и обручиться с вами или погибнуть. Подождите меня здесь, под этим столетним ясенем, а мне еще нужно кое о чем потолковать с чудовищем. Либо я его одолею, либо оно меня. Если через час я не вернусь, считайте, что я побежден.

Благословите меня и прощайте.

— Сударь, — ответила принцесса, — если Страх-о-семи-головах вас убьет, значит, и мне судьба умереть. Так что в любом случае мы будем с вами вместе — и в жизни, и в смерти…

И они обнялись на прощание с такой любовью, которая дается раз в жизни и то не каждому.

Меж тем рев приближался. Не сказав более ни слова, не оглянувшись, Альберик погнал свою лошадь вперед. Не проскакал он и пятисот шагов, как увидел чудовище. У него опять было семь голов — видно, запасные сохранялись только во время битвы. И вновь началась погоня. На сей раз Альберик надеялся, что чудище скоро выдохнется. В самом деле, когда, протащив чудище по всему лесу, юноша снова вывел его на поляну, Страх-о-семи-головах едва дышал от усталости.

Тогда Альберик принялся медленно кружиться на лошади вокруг него. Ехал он осторожно — ведь языки пламени то и дело вылетали из семи тигриных пастей, воспламеняя воздух и наполняя его зловонием футов на тридцать вокруг дерева. Альберик перевел лошадь на шаг.

— Мерзкая вонючка! — закричал он чудовищу. — Ну и разит же от тебя!

— Я так дышу, — ответил обиженный голос. — Не нравится — не нюхай.

— Тебе бы не мешало, — насмешничал Альберик, переходя на рысь, — позаботиться о своих пастях да говорить получше. У тебя же гнилые зубы! Так и несет тухлым да горелым! Вот пакость-то!

— Заботься о себе! — яростно прорычал Страх-о-семи-головах. Семь пар его глаз неотрывно следили за человеком на лошади, крутящемся вокруг так, что и ему самому волей-неволей приходилось вертеться. А поскольку огромное жабье тело было слишком тяжелым, а лапы — слишком короткими, то его головы вращались куда быстрее, чем все остальное, и шеи начали закручиваться одна вокруг другой, точно жгуты каната.

— На твоем месте я бы сосал мятные пастилки, — настаивал Альберик, переходя на галоп.

— Не суйся не в свое дело! — визжал от бешенства Страх-о-семи-головах, а его головы вращались все быстрее и быстрее, чтобы не выпустить Альберика из поля зрения.

Вскоре все семь шей так крепко переплелись одна вокруг другой, что стали как бы одной, свитой наподобие каната, а сверху, точно букет рододендронов, торчали семь голов. В тот же миг Альберик сквозь огонь и дым направил лошадь прямо к чудовищу и ударом меча перерубил эти шеи, как перерубают швартовы корабля. И семь тигриных голов покатились по земле. Все было сделано быстро, одним махом, и ни одной голове не хватило времени вновь отрасти хотя бы раз, не то что семь.

В это-то время и увидел юный Людовик, как вода в колодце его брата, еще мгновение назад черная, как смоль, вдруг стала прозрачной, как хрусталь.

А брат-победитель уже спрыгнул с лошади, намереваясь собрать семь отрубленных голов чудовища, отвезти их в Органд и представить герцогу в доказательство того, что именно он убил Страх-о-семи-головах, а также попросить обещанную награду: руку прекрасной Зербины.

Но каждая голова была тяжела, как гигантская тыква, а все вместе они были куда больше лошади Альберика. Тогда он достал большой охотничий нож, раскрыл пасти и вырезал семь раздвоенных языков. Затем завернул их в платок, завязал его и бросил в суму. Вскочив на лошадь, он поскакал к опушке, чтобы сообщить Зербине счастливую новость. Однако под старым ясенем, где он распрощался с принцессой, никого не было.

Что же случилось?

Пока Альберик в недоумении разглядывал замшелый пень, на котором девушка должна была его поджидать, сзади раздались раскаты хохота. Обернувшись, Альберик увидел всадни-ка, который раскачивался в седле и смеялся, глядя на него.

— Я вижу, ты удивлен, а? — закричал незнакомец, хохоча еще громче. — Что, птичка-то улетела!

Альберик выхватил меч:

— Где принцесса?

— Спокойно, спокойно, — ответил незнакомец. На одном глазу у него была черная повязка, а лицо скрывала такая длинная, густая и рыжая борода, что, казалось, оно объято огнем. Бородач свистнул, и Альберика окружило двенадцать всадников, таких же огромных и бородатых, как их предводитель.

— Тебе лучше, — продолжал тот, — передать твой доблестный меч этим господам. Да и для чего он тебе теперь? Ты же отлично знаешь, что мы расправились с этим семиголовым беднягой.

— Да ведь это же я его убил! — возмутился Альберик.

— Ой-ой-ой, ты совсем размечтался! — воскликнул разбойник, хохоча во все горло. — А твою драгоценную принцессу один из моих ребят везет в Органд, к папаше. Я как раз спешу к ним присоединиться, чтобы получить мою награду. Надеюсь, ты доставишь мне удовольствие и окажешь честь быть гостем на моей свадьбе с прекрасной Зербиной?

Альберик не раздумывая бросился на негодяя, но с двенадцатью разбойниками ему было не совладать. Они отобрали у него меч и крепко связали, а их одноглазый и рыжебородый главарь, продолжая хохотать, устремился вдогонку Зербине и вскоре исчез в облаке пыли.

Остальные повели Альберика сквозь чашу к разрушенному замку, увитому плющом и заросшему крапивой, и заперли там в черном, глубоком подземелье.

А вожак разбойников по имени Оттфрид приближался к Органду. С ним была Зербина, вся в слезах: он рассказал ей, что обнаружил около торжествующего чудовища останки храброго рыцаря; что ему, Оттфриду, неожиданно удалось убить Страх-о-семи-головах; что в доказательство его слуги вскоре доставят все семь отрубленных голов; наконец, он посоветовал ей понемногу привыкать к мысли, что она станет его женой.

Оттфрид был так увлечен своим рассказом, что не заметил неизвестного всадника, который скакал в стороне, преследуя их, как тень. Это был юный паж. Он все видел.

Преодолев страх, он вернулся в лес, отыскал коня, подъехал, дрожа всем телом, к поляне и увидел битву Альберика с чудовищем. Затем он кинулся по следам Альберика сквозь лес, тщетно пытаясь его нагнать, — так быстро тот устремился к Зербине. Там, на опушке, юный паж увидел, как Альберик был схвачен разбойниками, и слышал все, что при этом говорилось. Но паж был один и, конечно, не мог выручить пленника, поэтому он пустился вслед Оттфриду, чтобы найти какой-то способ все рассказать принцессе. Он надеялся улучить минутку и незаметно шепнуть ей, что произошло, но, увы, судьба распорядилась по-иному. Едва паж явился во дворец, как его остановил камергер:

— Куда это ты идешь, как ни в чем не бывало? Где ты шатался два дня?

Мальчик собрался было ответить, но камергер рявкнул:

— Ты просто наглец!

Пажа заперли в комнате, приставили к его дверям другого пажа, еще моложе, чем он, и целую неделю пленник должен был просидеть под замком.

Однако во дворце уже началась такая суматоха, что на это происшествие никто не обратил внимания. Возвращение принцессы и рассказ Оттфрида привели всех в смятение.

Герцог плакал от радости, он уже не чаял увидеть дочь, — она же плакала от горя. Но, будучи мужественной девушкой, Зербина вытерла слезы. Гибель чудовища, думала она, несмотря на то, что прекрасный рыцарь принес себя ему в жертву, — это все же долгожданное избавление, а, стало быть, великое счастье. И она сама вышла на балкон замка, чтобы возвестить всему народу Органда, собранному праздничным пением труб, эту добрую весть.

Хозяин харчевни стоял в первых рядах и смеялся и плакал одновременно: он был уверен, что Альберик мертв. Семь человек из банды Оттфрида вынесли семь тигриных голов и показали их восторженной толпе. И среди этого ликования бедная Зербина протянула Оттфриду руку. Она изо всех сил старалась улыбаться, но не могла пересилить печаль; Оттфрид казался ей безобразным, а его рыжая борода так напоминала пламя, которое извергал Страх-о-семи-головах!

Затем все разошлись. Вдруг Зербина почувствовала, как маленькая рука прикоснулась к ее ладони и оставила в ней пергаментный листок, сложенный вчетверо. Сердце чуть не выскочило из ее груди: принцесса догадалась, что в записке сообщается о судьбе Альберика, и еще не развернув ее, уже была уверена, что Альберик жив. Девушка спрятала пергамент в складках платья и места себе не находила до конца пира, который последовал за торжеством.

Наконец она вернулась в спальню и у огня прочитала:

«ДОРОГАЯ ПРИНЦЕССА, ОТТФРИД НЕ УБИВАЛ СТРАХ-О-СЕМИ-ГОЛОВАХ. ЕГО УБИЛ ТОТ САМЫЙ РЫЦАРЬ, ЧТО СПАС ВАС. Я ВСЕ ВИДЕЛ. ОТТФРИД — РАЗБОЙНИК, ОН ВЕЛЕЛ СВОИМ ЛЮДЯМ СВЯЗАТЬ РЫЦАРЯ И УВЕСТИ ЕГО В ЛЕС. Я ТАМ БЫЛ, Я САМ ХОТЕЛ УБИТЬ ЧУДОВИЩЕ, НО СТРУСИЛ. ТЕПЕРЬ КАМЕРГЕР ПОСАДИЛ МЕНЯ ПОД ЗАМОК ЗА ТО, ЧТО Я УШЕЛ БЕЗ ПОЗВОЛЕНИЯ. ЮНЫЙ ПАЖ, КОТОРЫЙ МЕНЯ ОХРАНЯЕТ, СОГЛАСИЛСЯ ПЕРЕДАТЬ ВАМ ЭТУ ЗАПИСКУ. Я РАССКАЖУ ВСЕ, КОГДА ВЫ ТОГО ПОЖЕЛАЕТЕ, И ГЕРЦОГУ ТОЖЕ.

ЭЛЬЯСЕН, ТРЕТИЙ ПАЖ ДВОРА».

Едва пробежав глазами записку, Зербина бросилась к отцу. Тотчас послали за Эльясеном, который в подробностях передал все, чему стал свидетелем.

Герцог задумался: что же делать? Единственным доказательством были тигриные головы, но они у Оттфрида. Если его заточат в тюрьму, и Зербина не пойдет за него замуж, все в Органде решат, что герцог воспользовался своим высоким положением, испугался славы Оттфрида и поступил с героем вероломно. Банда Оттфрила воспользуется этим и настроит народ против герцога, — а если разразится война, то зла от нее будет куда больше, чем от чудовища.

Умная, благородная Зербина согласилась с этими доводами, но добилась того, чтобы отец не спешил со свадьбой. Принцесса надеялась, что ей тем временем удастся разыскать своего спасителя и уличить во лжи коварного разбойника.

Биография

Произведения

Критика


Читайте также