26-12-2019 Майя Ганина 49

Майя Ганина. Зачем спилили каштаны?

Майя Ганина. Зачем спилили каштаны?

1

Было жарко и тихо. В дальнем конце двора, за помойкой, мальчишки гоняли мяч, было видно, как они сталкиваются, машут руками, сильно пылят, но крики сюда не доносились. Двор был огромный, словно брошенный город, земля посередине мертвая, в обломках кирпича и облицовочных плиток, жестко полыхающая битым стеклом. Долгое время здесь помещался склад, но когда начались бомбежки, его убрали: очаг пожара в центре Москвы. По привычке до сих пор территорию склада обходили.
Кеша стоял, чуть ссутулясь, сунув руки в карманы брюк. От железной крыши подвала тек раскаленный, пахнущий ржавчиной воздух. Раньше в подвале жил какой-то нервный, мальчишки звали его «кипяченые воды», потому что, когда они начинали носиться друг за другом по крыше и внутри в подвале грохотало, как от сорока тысяч громов, нервный вылетал из своего подземелья и орал, что убьет их или ошпарит кипятком. С тех пор как здесь поселился Мишка, забава эта потеряла смысл: его отец и мать с утра до ночи пропадали на заводе, а Мишка сам был не прочь довести кого-нибудь.
Кеша с беспокойным нетерпением ждал, когда заскрипит лестница и Мишка выйдет во двор, но тот что-то закопался. На огромную лужу расплавленного вара опустился воробей. Кеша замер, сдерживаясь, чтобы не броситься и не спугнуть, пока птица еще как следует не прилипла. Воробей дергался, пытаясь высвободить завязшие лапки, и передыхал, недоуменно ожидая, что неизвестное отпустит, потом снова дергался и снова передыхал, увязая все глубже. Наконец Кеша решил, что птица завязла крепко, и подошел. Воробей влип далеко от края, чтобы достать его, надо было ступить на вар, мать же запретила это делать. Вообще вар был бедствием для родителей.
Его варили для чего-то весной, потом котел убрали, но много вара осталось. Ребята делали из него шары, которые мялись в руках, однако если их швыряли в стену — разлетались, словно стекло. Вар был хорошей жвачкой, чуть горьковатой, чуть пахнущей резиной, но заразительной. Правда, Мишкин отец говорил, что вар готовят из старых костей и дохлых кошек, но мало ли что говорят. Когда началась жара и вар потек, к нему стали прилипать воробьи. Вытащить воробья из вара живым и позабавляться хотелось всем.
Воробей теперь приклеился уже крылом и шеей, обессилел и лишь изредка взмахивал свободным крылом. Неподалеку от этого, живого, были вклеены в вар выжженные солнцем перья и разложившееся, кишащее червями тельце другого воробья.
— Ты что? — спросил подошедший Мишка, и Кеша вздрогнул.
— Воробей. — Он сбросил сандалии, прошел по вару и выковырял кусок с воробьем. Потом, сев на жаркого крышу подвала, стал сдирать с подошв твердую, как асфальт, грязь. Мишка взял воробья, посмотрел в затянутые пленочкой глаза.
— Подохнет сейчас.
И бросил воробья кошке.
Кеша сдирал ногтями вар с подошв, глядел, как кошка, аккуратно наклоняя узкую голову то в одну, то в другую сторону, ест воробья и брезгливо встряхивается, чтобы сбросить сосульки вара. В пыль капала кровь.
— Твоя мать идет, — сказал Мишка.
Кеша сунул грязные руки в карманы брюк и обернулся. Мать шла от крыльца к воротам. Остановилась, провела рукой сзади по платью, стряхивая что-то, и пошла дальше, неторопливо повертывая маленькую голову с белокурой косой, уложенной на затылке, покачивая прямыми плечами.
— Мам, — окликнул Кеша, — ключ! На работу?
Мать оглянулась, кивнула и бросила ключ.
— Нелька у Маруси. Покорми ее, когда проснется. И не уходи далеко, вдруг тревога! — велела она.
— Пошли на чердак, — позвал Мишка, когда мать ушла. — Не то Нелька тут же навялится тебе. Знаю, как она спит.

2

Воздух на чердаке был шершавый и старый, в нем стояли наклонно тонкие лучи солнца. Мишка сел на мохнатую от пыли балку и закурил. Он был старше Кеши на два года, ему уже исполнилось пятнадцать.
Кеша тоже сел, прислонясь спиной к стропилу, поставил обе ноги на балку и взялся желтоватыми от неяркого загара руками за колени. Лицо его тоже было желтовато-бледным с ясными скулами и узкими серыми глазами. Кеша родился и вырос в Москве, но в нем от отца текла сибирская кровь, потому лицо его было скуластым, а веки припухлыми. Кость у Кеши, однако, была материнская, узкая, руки тонкие, длиннопалые, слабые.
«Если война будет еще долго, Мишку тоже возьмут, — подумал Кеша. — Через три года возьмут, или, может, через два…» Он опустил глаза, чтобы не видеть то, что он увидел, но все равно Мишка бежал по лесу в гимнастерке с петлицами и с наганом на левом боку, вдруг взрыв — все летело к черту.
Кеша поднял глаза — Мишка сидел и курил, косо развернув загорелые плечи в выцветшей майке, кожа у него на груди смугло блестела, мускулы на плечах лежали округло и красиво. Волосы у Мишки были черные, брови тонкие, сросшиеся на переносье, зубы белые. Отец Мишки был татарин.
— Как твоя мать ходит… — сказал Мишка и ухмыльнулся. — Словно кошка. Прямо потрогать охота.
— Зачем?
— Зачем воду пьют?
Мишка бросил папироску в пожарное ведро с песком, запустил пальцы в Кешины волосы и небольно дернул.
— С чего такие волоса растут? Не белые, не желтые — точный зерна ворох… Черные — понятно: черные у всех. Или коричневые… — Мишка помолчал, водя пальцем по Кешиным вискам, где волосы вились особенно сильно. — У матери твоей длинные волоса?
— Когда расчесывается — под коленки.
— Сильно!.. Поглядеть бы.
— Зачем?
— Что ты заладил? Покурить хочешь?
— Нет.
Мишка снова закурил.
— Придумали в бабьи чулки песок насыпать. Даже глядеть противно, словно ноги нарубленные.
Кеша тоже посмотрел на штабеля набитых песком чулок (их собирали по квартирам за неимением специальных мешочков) и подумал, что и правда, особенно светлые шелковые или фильдеперсовые, похожи на культю — от бедра до коленки. Он отвернулся.
— Мишка, — сказал он, — если война будет долго, тебя тоже возьмут на фронт.
— Меня не убьют, — мигнул Мишка. — Думаешь, твоего отца убили — так и всех?.. Всех никогда не убьют, ни в одной войне.
Кешка взглянул на Мишкины брови, переждал, пока разомкнется в груди.
— Может, не убьют…
— Красивые — счастливые, — сказал Мишка. — Я счастливый.

3

Точно черная воронка в омуте, захватывая, утягивая куда-то спокойное пространство, завыла сирена, забубнил голос: «Граждане, воздушная тревога!.. Граждане, воздушная тревога!..» И сразу на Военторге и на библиотеке Ленина начали бить зенитки: тревогу опять объявили слишком поздно. По крыше загрохотали осколки.
Мишка поднялся.
— Полезли зажигалки скидывать? Хоть раз решись.
— Нельку в метро надо тащить. — Кеша, нащупывая ключ в кармане, побежал к лестнице.
— Дрейфишь.
— Мать приказывала.
Забежав домой, Кеша взял мешок с какими-то, уложенными туда «на всякий случай» вещами и, догнав на лестнице тетю Марусю с девчонками, схватил Нельку на руки.
Били зенитки, слышалось медленное гуденье прорвавшегося бомбардировщика. По улице торопливо и молча текли к метро нагруженные барахлом люди, слышался непонятный тихий шелест, стук каблуков и редкое звяканье осколков о мостовую. Миновав повороты неширокого входа, люди спокойнее спускались с платформы вниз, шли по рельсам в глубину туннеля, рассаживались, ждали. Густо пахло креозотом.
Наверху, то смолкая, то учащая стрельбу, били зенитки, потом стрельба сделалась такой частой, что слилась в сплошной звонкий гул, и вдруг все звуки перекрыло длинное тяжелое громыхание, качнулся потолок. На полмгновенья стало тихо, и опять зазвенели зенитки.
Кеша передохнул. Вновь запахло креозотом.
— Фугаска рядом, — сказал кто-то.
— Торпеда, — поправили его. — Пятьсот килограмм взрывчатки.
«Наш дом? — подумал Кеша и вспомнил, что Мишка дежурит на крыше. — Красивый — счастливый…»
— Отстань от меня! — сказал Кеша Нельке, звавшей его побегать по платформе.
Народ зашевелился, поднялся и побрел к выходу из туннеля — в светлом пятне дробно качались черные головы и плечи, пропадали, точно сваливались в пропасть. Наверху пахло дымом, в конец Калининской с ревом мчались пожарные машины. На мостовой поблескивали серые с зазубринами осколки снарядов и свежие наплывы от зажигалок.
Возле ворот их встретил Мишка, рука у него была замотана тряпкой.
— Схватился за стабилизатор без рукавиц, а он, сука, как кипяток! Пока до края добежал и сбросил — едва не до мяса проела, — пояснил он. — В дом тринадцать фугаска попала. Хорошо, я на чердак успел соскочить — не то волной снесло бы к хренам!..
Мишка был возбужден и доволен.
Кеша оставил с ним Нельку и забежал домой положить мешок. Стекла в окнах выбило, на бумажных полосках, приклеенных крестом, висели мелкие осколки. Банка с топленым маслом, стоявшая на подоконнике, оказалась на кушетке, фикус выбросило на улицу.
— А Нелька ваша тоже будто кошка вьется, — сказал Мишка. — И глаза как фары. Материны…
Он посадил Нельку на плечо, и они побежали к дому тринадцать, поглазеть на чужую беду.

4

Теперь вместо дома тринадцать за кинотеатром «Художественный» разбит сад. Раньше же здесь стоял трехэтажный дом, даже два дома: один выходил фасадом на улицу, другой, поменьше, был во дворе.
Фугаска попала между ними, стены обрушились, обнажились клетки комнат с грязными обоями, не новой мебелишкой; прокопченные кухни с вереницами примусов, тускло блестящих, точно древние бронзовые сосуды. Внизу, в кирпично-штукатурном прахе валялись тряпки, битая посуда, поломанные стулья.
Нелька выхватила из праха какую-то фотографию в рамке и радостно завизжала, мальчишки тоже принялись жадно рыться в мусоре: проснулся древний инстинкт мародерства. Мишка нашел серебряную чайную ложку, Кеша — пустой кожаный бумажник. Пришел наряд милиции и прогнал мальчишек.

5

Большинство ходило ночевать в метро, потому что тревогу объявляли раз по пять, а то и больше за ночь — не набегаешься. Пускали в метро сразу, как кончалось движение, но занимать очередь надо было часов с восьми, чтобы захватить место на платформе и деревянный стеллаж, иначе предстояло спать в туннеле на камнях — бока чувствовали их через все тряпки.
Кеша занял стеллаж, постелил постель, устроив в изголовье мешок с вещами, чтобы не украли, и сел, подперев подбородок кулаками. Давно уже он стал чувствовать в себе какую-то тяжеловесность, которая отличала его от остальных мальчишек. Пожалуй, это произошло еще до извещения о смерти отца, даже до того, как мать пошла работать и ему пришлось думать и заботиться о Нельке. Неизвестно, отчего это случилось, но он давно понял за собой это взрослое неприятное неумение быть легким и веселым до конца, без настороженности в глазах, без тяжкой памяти о чем-то более важном.
Светло горели большие лампы, отражаясь в веселых кафельных стенах, темные спокойные поезда стояли на путях с открытыми дверями, но из-за духоты мало кто хотел там спать. Длинная платформа была уставлена стеллажами, застеленными разноцветными одеялами, на них лежали, сидели, играли в карты и ужинали люди. Торговала тележка с газированной водой, носили мороженое. Похоже было на какое-то веселое добровольное общежитие, на придуманное переселение народов в подземные города. Люди нового города были веселы и общительны.

Через час свет стал темнее, начали укладываться. Кеша позвал Нельку, снял с нее платье и, улегшись рядом, накрылся старым шерстяным одеялом. Нелька водила пальцами по его подбородку и шептала что-то, потом отвернулась и уснула. Кеша чувствовал кожей живота и груди ее горячую влажную спинку и слышал в себе тревогу и ответственность и опять тревогу.
Он осторожно пошевелился, взглянул искоса на какого-то парня с девушкой, медленно прошедших мимо спящих, и снова закрыл глаза. Задремал, ему приснились отец и Мишка, они бегали друг за другом по вару, ступни их отдирались от вара всё с большим трудом, вот они уже стояли друг против друга, раскачиваясь, тяжко прилипшие, вар вязко колыхался в такт их движениям. Вдруг тень закрыла двор — Кеша хотел броситься к отцу, но тоже не смог оторвать ноги — и огромный серый воробей начал опускаться на отца с неба. Кеша закричал и проснулся.
Обвел платформу глазами, не сразу сообразив, где он находится, глубоко, со всхлипом вздохнул и заснул снова. И снова ему снилось черное небо и сверкающее, белое до оскомины солнце, раскаленный асфальт, кирпичная крошка и человек, лежащий навзничь на кирпичном прахе в гимнастерке без ремня, босой. Голова его мертво вывернута, так что лицо уткнулось в кирпичи, видно только низко стриженный висок, длинную желтую морщину на шее и досуха выжженные солнцем волосы. Кожа на черепе уже ссохлась и собралась на лысине мелкими складочками, как на печеном яблоке. По мягкому асфальту бесшумно и неподвижно полз танк, наползал на лежащего человека. Под гусеницей скрылась рука, потом плечо, потом Кеша нашел в себе силы дернуться, проснулся и, отодвинувшись от Нельки, стал молча плакать.
Выплакавшись, он заставил себя думать о том, что хорошего и приятного было в его жизни, и вспомнил уроки географии. Географ, недавно, уже после объявления войны, умерший от сердца, в свое время объехал весь свет и очень интересно рассказывал об этом на уроках, но его никто никогда не слушал. Ладить с учениками географ не умел, быстро раздражался, начинал кричать, краснел так, что, казалось, его хватит удар, и бежал за директором.
Кеша раньше тоже не отставал от других, но однажды, в разгар рева и визга, он встретился вдруг с глазами географа, и тот негромко, с брезгливой гримасой сказал: «Перестань, как тебе не стыдно!» И Кеша, неизвестно почему, перестал грохать крышкой парты, просто сидел, опустив глаза, ожидая, пока придет директор, за которым побежал географ.
С той поры от него протянулась будто какая-то ниточка интереса к географу, и, делая доклады о странах, которые они проходили (географ изредка поручал то одному, то другому хорошему ученику делать такие доклады), Кеша истово рылся в книгах, стараясь отыскать что-то необычное. Ему нравилось, когда сонный и сердитый взгляд географа вдруг вспыхивал интересом и, кивнув головой, он бормотал: «Ну, что ж». Это было слаще, чем пятерка: пятерки, как и двойки, географ сыпал с безразличной щедростью. Но когда дряблые красноватые веки вдруг приподнимались и зрачок, скользнув по Кешиному лицу, оживал, нацеливался, ощупывал его с интересом — эти мгновения Кеша после счастливо перебирал так и эдак. Ему уже нравилось думать про то, что он узнавал, и сладко было, когда придумки эти, произнесенные вслух, производили то впечатление, которое ждалось. И вообще он мечтал тоже стать географом, объехать те страны, про которые прочел так много, но вот теперь все смешалось, спуталось.
Кеша лежал, закрывшись локтем, и представлял желтый песок, пальмы, желтое солнце, верблюдов. И свои черные ноги, легко и весело, почти в ритме танца шагающие по этому тихому песку, и свои черные сильные руки, легко несущие посох. И тишину и неподвижность. Ничто пусть не звучит и не движется, даже тень от пальмы. Только верблюд пусть плывет неторопливо и мягко с полуулыбкой на брюзгливых волосатых губах.
Кеша почувствовал блаженную усталость и наслаждение от влажного солнца, от тишины и своих легких шагов по песку, от своего бездумного, беспамятного веселья.
Он уснул.

6

Их поднимали в пять, потому что в шесть начиналось движение, и они шли досыпать домой.
Мать сегодня была дома и спала. Нелька залезла к ней, а Кеша лег на кушетке. Он проснулся часов в десять оттого, что его звала Нелька, недовольно шикнул на нее, но, вспомнив, что нынче воскресенье и мать дома, приподнялся. Матери не было.
— Что ты орешь, покою нет, — сказал он Нельке. — Куда мать пошла?
— Кашу варить на кухню. Я хочу к тебе!
Нелька сидела на материной кровати без рубашонки, беленькая, голубоглазая, с узкими мягкими плечиками и по-детски кокетливо жеманилась. Кеша тут же вспомнил, как Нелька забавлялась воскресными утрами с отцом.
— Ну, иди! — сказал он. — Надень только рубаху.
— Я так! — заупрямилась Нелька и вскочила, нахлопывая себя по голым коленкам.
Ну, что взять с человека, которому нет еще и трех лет?..
— Иди! — милостиво уступил Кеша. — Бесстыдница!
Нелька, прошлепав босиком по полу, забралась на кушетку, встав на четвереньки, заглянула брату в лицо и не больно укусила за щеку. Кеша тихонько толкнул ее, она с удовольствием упала и подпрыгнула на пружинах кушетки, брыкнув его ногами. Тогда Кеша загнул ей «салазки» и нахлопал, она со смехом вырвалась, визжа и извиваясь, как пойманная белка, потом ей сделалось больно, она захныкала. Кеша отпустил ее и сделал стойку на голове, Нелька рассмеялась. Тут вошла мать, неся кастрюлю с кашей и чайник.
— Все пружины повылезли! — сказала она. — Интересно, на чем спать будешь?
Мать накрыла на стол и села, ожидая, пока Нелька нашалится и захочет есть. Была она в голубом блестящем халатике без рукавов, еле запахивающемся на полных бедрах, в больших тапочках на босу ногу. Распущенная нечесаная коса висела под коленки, большелобое лицо с густыми бровями было румяно и свежо. Кеша сел на кушетке, оттолкнув повисшую на нем Нельку так, что она стукнулась о стенку и заревела, и уставился на мать. Ему всегда нравилось, когда во дворе или в школе мальчишки говорили, что его мать красивая, но сейчас он смотрел на нее, понимая это, и ему было неприятно и страшно.
— Мам? — сказал он.
— Ну?
Мать подошла и села рядом на кушетке, обхватила его худой гладкой рукой. Кеша почувствовал вдруг голым плечом жесткие волосы у ней под мышкой и грудь, услышал запах ее тела. Он покраснел и высвободился.
— Умоюсь пойду, — сказал он. — Есть хочу.
И выходя, еще раз оглянулся на мать, на то, как она сидит, лениво отбиваясь от Нелькиных ласк, как растрепались у ней длиннющие волосы по узкой спине и полным бедрам, обтянутым голубым халатиком, как бесстыдно расставила она полные ноги в отцовских тапочках.
Когда он вернулся, у них сидел Мишка, из воротника белой чистой футболки, как столб, поднималась загорелая шея.
— Что пришел? — мрачно спросил Кеша. — Мы даже не позавтракали еще.
— Одиннадцать часов, — возразил Мишка.
— Ну, и что?
— Ладно тебе — места не просидит! — удивленно усмехнулась мать. — Он мне вон стекла обещает вставить.
— Еще чего, сам вставлю!
— Ты не умеешь, а я умею, — серьезно начал уговаривать его Мишка. — Я в деревне всем вставлял.
Кеша заметил, что Мишка говорит с ним, а сам смотрит на мать, глупо, белозубо ухмыляясь.
— Мам, — Кеша помолчал растерянно, не зная, что сказать дальше. — Оденься… Причешись, что ли!
— Зачем? — изумилась мать. — Я тебе не одета? — И опять усмехнувшись, спросила Мишку: — Дорого ты с меня запросишь, стекольщик?
Мишка вдруг страшно покраснел, даже сквозь загар, и отвел глаза.
— Сговоримся… — буркнул он и, став серьезным, все еще красный до того, что на лбу, в том месте, где срослись брови, у него выступил пот, сказал: — Только прошепчите… Я в любую минуту, что хотите, сделаю! Я и стекло достану, чай, мы с Кешкой дружим…
Мать тоже сделалась серьезной, постояла молча, потом отошла к столу, незаметно обдернув на себе халат, и стала резать хлеб.
— Садись с нами, стекольщик, — позвала она. — Не отнекивайся, это в деревне по три раза приглашают. Садись, пока есть что есть…
Мишка поднялся, направляясь к столу, мать оглядела его долгим взглядом, потом посмотрела на Кешу.
— Здоровые дубины какие вымахали, — сказала она горько. — На кой черт это нужно?..
Завтракали молча, даже Нелька, которая давно любила есть самостоятельно, сосредоточенно водила большой ложкой по тарелке, зачерпывала кашу и ляпала себе на фартук. Мишка изредка, точно против воли, косил глазом на мать.
Мать поднялась, начала убирать со стола, Мишка тоже вскочил.
— Помогу давайте, — сказал он, беря чайник, и Кеша увидел, как Мишка нарочно дотронулся тыльной стороной ладони до материной руки.
— Поставь! — крикнул Кеша, почувствовав, как загудела в ушах кровь.
Мишка недоуменно обернулся.
— Ты что? С пупу али с глупу? Что я сделал?
Мать нахмурилась и, посмотрев на Кешу злым надменным взглядом, взяла чайник, кастрюлю и вышла. Мишка сказал:
— С ума-то не сходи… Поехали сегодня в ЦПКО, и эту лизуху бери. — Он кивнул на Нельку. — Деньги есть у меня.
Кеша сидел долго, дожидаясь, пока вернется мать, но та, видно, заболталась с соседками. Тогда он оделся, одел Нельку, и они, зайдя за Мишкой, поехали в ЦПКО.

7

Вернулись они в четыре часа, за это время не объявили ни одной тревоги, видно, фрицы тоже решили устроить себе выходной. Мишка сплел Нельке венок из одуванчиков, коих в Нескучном саду было полно, и Нелька влетела в комнату с хвастливым криком. Но у них сидел гость, и мать на Нелькин визг серьезно и грустно кивнула и снова повернулась к гостю.
Это был очень худой и высокий военный с ромбами в петлицах. Волосы у него были рыжие и бородка тоже рыжая.
— Вывший папин начальник, — объяснила мать. — Командир полка. Познакомься.
Кеша подошел к рыжему командиру и подождал, пока тот подаст ему руку. Было время, когда мать не ленилась прививать детям хорошие манеры. Командир долго поглядел на Кешу и сказал то, что обычно, во всех читанных Кешей книгах, говорит друг погибшего отца.
— Вылитый отец. — И отвернулся.
Но Кеша сам знал, что как портрет похож на отца, что у него даже мизинец на левой ноге немного длиннее остальных пальцев, точно, как у отца. Кеша постоял для приличия, после сел на кушетку и стал слушать.
Командир рассказывал, как они с отцом выводили полк из окружения. Говорил он неторопливо и виновато, сначала поворачиваясь к Кеше, потом забыл про него и стал глядеть только на мать.
— Андрей Иннокентьич был за то, чтобы обойти город лесами, но я видел, что там идут бои, и думал влиться в наши части. Правда, оставалось лишь сто человек, но все же… Люди, правда, были измучены, голодали…
Он ввел остатки полка в Витебск, но в это время наши войска уже оставили город. И там все погибли, спастись удалось лишь командиру полка и десяти красноармейцам.
Кеша слушал рассказ с болезненным нежеланием слышать, будто он знал все это, будто когда-то он уже слышал этот рассказ. Ему хотелось заплакать, но было стыдно. Рыжий командир почему-то был ему неприятен.
Мать, красиво причесанная, в темно-синем шелковом платье с оборкой по низу, сидела, поставив на край стола худой локоть, и загораживала глаза раскрытой ладонью. Другой ладонью она вытирала слезы с подбородка.

— Я каждую ночь вижу его во сне, — сказала она.
Рыжий беспомощно развел руками и замолчал.
— Я так страшно работаю сейчас, — сказала мать. — В цеху, я ушла из управления. Две смены отработаю… и все равно, когда ложусь спать, знаю, что увижу его. Боюсь, не хочу, но вижу.
Она отвела ладонь, встретилась с Кешиным взглядом, нахмурилась, изменившись в лице, и сказала:
— Просто невозможно сегодня, как соглядатай какой! Иди на улицу! Сказала — иди!

8

— Нельку взять? — спросил Кеша.
— Придумал! Ей есть и спать надо. Иди!
Кеша вышел во двор и стал под тополем. Но даже здесь земля обжигала сквозь проношенную подошву сандалий. Хотелось пить и есть. Кеша отвернул кран у водопроводной трубы, напился и сел на корточки в тени под стеной дома. Рядом девчонки играли в куклы, потом начали играть в «трешки» и «десяточки»: нахлопывали в ладоши, бросая мяч о стену, едва не над Кешиной головой.
— Пошли отсюдова! — не выдержал Кеша. — Не то как дам!
Девчонки подразнились издали, но, когда он поднялся, убежали на другой конец двора. Кеша снова сел, подперев спиной стену, и почувствовал вдруг, что ему так страшно тоскливо, так тошно и безвыходно, что надо что-то делать, куда-то идти или, может быть, закричать зажмурившись.
В ворота вошли двое мужчин и женщина, сели в тени на крыше подвала, обмахиваясь газетами, потом принялись перекладывать что-то в сетках. Кеша покосился в их сторону, почуяв запах колбасы, и вдруг заметил у женщины зонтик.
«Целый месяц дождей нет, жарища такая!» — удивился Кеша и стал разглядывать зонтик пристальней. Зонтик был не такой, как обычно — какой-то чудной: не то соломенный, не то деревянный, с толстой цветной ручкой. Тогда Кеша понял, что в ручку зонтика вделан фотоаппарат, а может, и ракетница, что люди эти шпионы и пришли сюда, чтобы сфотографировать зенитки на Военторге и библиотеке Ленина.
Люди посидели и поднялись уходить, женщина раскрыла зонтик, направив его сначала на Военторг, а потом положила на плечо. Острие зонтика было точно на линии библиотеки Ленина.
«Все сфотографировала!» — ахнул Кеша, вскочил и пошел следом, не зная, можно ли сразу попросить милиционера задержать их или же надо выследить, найти улики, от которых уже нельзя будет отвертеться. Он брел сзади, мучительно придумывая, что сказать милиционеру, но все было неубедительным и стыдным.
Дойдя до дома тринадцать, шпионы зашли в ворота, поглазели на развалины и, перейдя на другую сторону, задержались возле особняка с каштанами вдоль фасада, который мальчишки почему-то звали «японским домом». Сколько Кеша помнил, здесь всегда помещались какие-то посольства, за чугунной оградой ездили на красивых велосипедах нарядные дети. Сейчас во дворе было пусто, окна занавешены синими маскировочными шторами. На асфальте валялись два зеленых колючих каштана, Кеша подобрал их и услышал, как женщина сказала:
— Кажется, только здесь в Москве есть каштаны. Я люблю, когда они цветут весной… — и прочла вывеску на воротах: — Берегись автомобиля…
Мужчина достал маленький блокнотик, что-то записал, потом оглянулся, внимательно посмотрел на Кешу и пошептал на ухо другому мужчине. Они пошли быстрей, свернули в Кисловский, сели на Никитской в подошедший трамвай и уехали.
Кеша бросился к милиционеру на углу, номер трамвая был 20030048, но милиционер только пожал плечами и вытер со лба пот.
— Где ты раньше был? Трамвай — не машина… Раззява!

9

Кеша перешел на другую сторону и стал ждать трамвая. Остановка была возле больницы, куда отец зимой ходил лечить глаза. Трамвай подошел, Кеша взял билет и сел на теневой стороне у раскрытого окна, но тут же подскочил: лавка была горячая. Он удивленно пощупал ее и отдернул ладонь. Потом сообразил, что возле Манежа трамвай поворачивает и тогда идет по узкой Никитской в тени домов, а до этого он долго мчится через Каменный мост, мимо Волхонки по Моховой — там все широко, там солнцу нет преград. Кеша сдвинулся на самый край сиденья, дожидаясь, пока оно остынет. Собственно, он сам не знал, куда ему ехать.
Трамвай мчался мимо Театра Революции, мимо «Повторного фильма», мимо переулков со смешными названиями — Кеша вдруг вспомнил, как они уютно тут запутаны, все эти Хлебные, Денежные, Скатертные, Молчановки, Собачьи площадки — сошел и побрел тенистыми улочками, где пахло деревенской пылью и плитами какого-то желтоватого, почти напрочь стертого подошвами камня.
Устав от жары и оттого, что снова захотел пить, он сел в пустом дворике, привалившись плечом к стволу липы, подумал, что, наверное, все же эти люди не были шпионами, хотя по поведению очень походили на шпионов в книжках. Слушал, как пахнет трава, проросшая сквозь трещины белых ступеней лестницы, смотрел уставшими глазами на пятна тени, рассыпанные по увитому плющом и настурцией забору, на детский севок, валяющийся посередине дворика, и думал, что, может быть, войны нет, и отец вечером придет с работы домой, как всегда. Он вспомнил, что сказала женщина про каштаны, и увидел тихое утреннее солнце, твердый серый асфальт, присыпанный белыми лепестками, белые свечи, расставленные среди шершавых листьев. И широкую спину, перечеркнутую коричневым ремнем портупеи, и маленькие хромовые сапоги, мнущие невнятную осыпь на твердом асфальте.
Он почувствовал, как ссохлось, спеклось все у него внутри, как сухо ноет сердце. Тогда он поднялся и быстро пошел домой. Рыжего полковника не было, Нелька спала, посасывая во сне нижнюю губу, мать стирала на кухне. Кеша вошел на кухню, остановился в дверях и спросил умоляюще:
— Мам, ты меня любишь?
Мать разогнулась, долго поглядела на него, потом вытерла мыльные руки и погладила Кешу по густющим светлым волосам.
— Не говори ерунду, — сказала она. — Поешь здесь, не то Нельку разбудишь.
И, помедлив, поцеловала его.

10

Бомбежки усилились. Утрами, когда они выходили из метро, на улицах висел запах дыма. Бомбили даже без объявления тревоги: в Большой театр фугаска попала средь бела дня, когда было все тихо-спокойно. Погибло много прохожих и почти все, стоявшие в очереди возле булочной.
В разговорах все чаще слышалось слово «эвакуация». Эвакуировали детей со школами и детскими садами, эвакуировались предприятия и те, кто на них работал. Мать из Москвы никуда уезжать не хотела, но Кешу с Нелькой отправила в Петушки, к тетке своей подруги.
Они ходили там в лес за грибами и черникой, пили козье молоко, ели горячий белый хлеб с песком: тетка работала в колхозной пекарне. Ночами радио объявляло: «Граждане, на московской территории объявлена воздушная тревога!» — тогда Кеша выходил на улицу и смотрел, как на западе блекнет и вновь освещается багровым небо. До них самолеты не долетали.
Мать изредка присылала короткие письма и деньги, но тетка этих денег не брала, потому что полюбила Нельку, и Кеша ей тоже нравился: он был не озорной, а когда наехавших из Москвы ребят стали привлекать на легкие работы в колхоз, Кеша тоже ходил и работал. Пропалывал заросшие высокой травой гряды моркови и лука, копал какие-то ямы, безропотно поднимаясь в пять часов, хотя был слабым и сильно уставал, к тому же ложился он поздно, потому что привык ходить с местными мальчишками на гулянье.
Там играла гармонь, солдаты из проезжающих на фронт частей лапали на скамейках взрослых девок, а девчонки помладше, одетые смешно и нарядно, ходили «улицей», грызли морковь и подсолнухи и пели. Песни были сплошь кустарного изготовления, чувствительные. Одна из них, особенно запомнившаяся Кеше, рассказывала про летчика, разбившегося из-за неудачной любви. «Они любили друг друга крепко, хотя и были еще детьми, и часто-часто они мечтали, что не забудем друг друга мы», — так начиналась песня. Дальше герой шел служить в авиацию и, получив письмо, в котором говорилось, что любимая девушка ему изменила, произносил: «Ведь мне не трудно, совсем не страшно проделать смертную петлю… Ну, вот и крышка, ну, вот и амба, моей любви последний час. Любил я крепко тебя мальчишкой, но еще крепче люблю сейчас!» Девчонки пели песню несгибающимися пронзительными голосами, лица у них при этом были решительные и суровые.
Кеша смотрел на все это без удивления, как во сне, даже сам пел с мальчишками «мужские» песни: «Наша шаечка-пятерочка, гуляй не унывай, нашу шаечку-пятерочку никто не задевай!..» Приходя домой, он выпивал большую кружку молока с теплым хлебом, оставленную ему теткой в чулане, ложился и легко спал до утра.
Август кончался, приезжих ребят стали записывать в школу, а тут еще разнесся слух, что Ванька Пырков, по-уличному «Пырок», которому вместе бы с Кешей идти в седьмой класс, сбежал на фронт. У Нельки случилась корь, целую неделю она лежала в сыпи, с высоченной температурой, тетка упорно завешивала оконце красными тряпками, объясняя, что «корь это любит». Напуганный Кеша никак не мог решиться сообщить матери о Нелькиной болезни — так и не сообщил, но едва у ней наладилась температура, днем, когда тетка была в пекарне, собрал вещи и попросился в проходящий эшелон. На обычном пассажирском без пропуска попасть в Москву было уже невозможно.

11

Они приехали вечером, когда совсем стемнело, но матери дома не было, ключей она тоже не оставила, потому что не знала, что они приедут. Кеша попросил соседку положить у себя вещи и вышел во двор, думая, то ли пойти сейчас с Нелькой ночевать в метро, то ли дождаться, пока у Мишки кто-то появится, и взять что-нибудь постелить.
Он сел на еще теплую после жаркого дня крышу подвала, примостил Нельку на коленях и, баюкая, стал ждать.
Услышал скрип сапог и знакомое цоканье каблука о плиты мощеной дорожки, напрягся, уговаривая себя не смотреть — и вдруг, расслабнув, придумал, что выяснилась наконец-то ошибка, а мать не написала им, потому что хотела приехать и обрадовать. Услышал, как отец подходит, трогает его за плечо и говорит, покашливая: «Устроились, здравствуйте! Что это тут за беспризорники такие?..»
Так поверил в это, что открыл глаза и со страхом и упавшим сердцем обвел ими пустой темный двор, слепые дома. Вздохнул, поправил разоспавшуюся Нельку и, прислонясь горячим лбом к стене дома, стал удивленно думать, почему это в Петушках он ни разу не видел и не слышал отца, а здесь не успел приехать — и сразу.
Ему чудились торопливые шаги по тротуару к воротам, скрип портупеи, звяканье связки с ключами — не раз он сиживал так, поджидая отца, задержавшегося в штабе. Опять осязаемо, точно вплотную, слышал запах прокуренного сукна френча, отцовских усов, еще хранящих с утра резкий аромат тройного одеколона. Удивленно и безнадежно перебирал все это — и вдруг, набредя на странную мысль, радостно и облегченно расслабился.
Он сам будет отцом. Будет носить такие усы, такиесапоги, такую портупею и ромб в петлицах, будет такзакрывать стакан ладонью, когда пьет крепкий чай, будеттак покашливать, так шуршать газетой. Все будет точно так же, даже имя он сменит. А мать будет жить с ним, и Нелька тоже, а больше им никого не надо. Он сам будет отцом — недаром он, как отпечаток, похож на него. Все наладится, все пойдет, как шло.
Кеша улыбнулся с закрытыми глазами и еще раз легко вздохнул, поняв, что избавлен теперь от звуков, запахов, от снов — раз и навсегда. Став собственным виденьем, сновиденьем, воплощением ушедшего.

Тут он услышал материн голос и обернулся. Мать была в белом чесучовом пальто, которое она сшила в прошлом году, в какой-то новой шляпке, а следом за ней шел тоненький и гибкий, совсем, видимо, молодой, военный.
— Вот на этом полигоне я живу! — сказала громко мать и рассмеялась.
— Футбол здесь гонять хорошо! — пробубнил военный, мать рассмеялась снова.
Еще не придумав, кто же это и зачем идет к ним ночью, Кеша вскочил, поправив Нельке головку с локтя на плечо, и крикнул:
— Мам! — и тут же горько понял, что они приехали не ко времени, что мать не будет им рада, рассердится, и что он не написал о своем приезде, потому что боялся ее категорического запрета.
Мать остановилась и с сильной радостью в голосе сказала:
— Мои приехали! — и бросилась к Кеше.
Поднимались они по лестнице шумно, Кеша, торопясь, рассказывал, как охотно взяли их в эшелон солдаты, кормили пшенной кашей с салом и сухарями, как, вероятно, огорчилась тетка, вернувшись из пекарни и обнаружив их отъезд. Он торопился вывалить все сразу, потому что чувствовал, что, когда мать войдет в двери комнаты, будет слушать его не так охотно, не станет уже гладить его по волосам и целовать проснувшуюся Нельку.
Ужин у них был царский, с армейской свиной тушенкой, разогретой с макаронами, с колбасой, шоколадными конфетами и вином.
Еще до ужина, отозвав Кешу, мать сказала, что получила по карточкам на какие-то талоны вино и решила продать его, но не идти же на рынок. Она, тут же в магазине, предложила вино этому вот молоденькому военному с кубиками в петлицах, а тот сказал, что завтра отправляется на фронт и хотелось бы выпить вино в домашней обстановке. Кеша молча кивнул, тоскливо подумав, что этот военный будет торчать у них весь вечер, и не свершится уже того, о чем мечтал он, едучи в эшелоне — чтобы они сидели сегодня втроем: мать, он и Нелька, Кеша рассказывал бы, Нелька шалила, а мать, подперев подбородок ладонью, слушала и смотрела на них, посмеиваясь. У них было бы свое, удивительное кольцо, свой теплый круг, отгороженный от всего случившегося синими маскировочными шторами, нарядными новыми обоями, уютной белизной потолка с розовым пятном от абажура. Военный разомкнул это кольцо, отобрал у Кеши вечер, хотя просто сидел и молчал, видимо, стесняясь: был еще совсем юный, всего лет на пять старше Кеши. Он молча пил, слушал про то, как Нелька болела корью, как Кеша работал в колхозе и ходил на гулянья, только все подливал вина себе, матери и Кеше.
Нелька давно спала. Кеше тоже хотелось спать, он спросил у матери, идти ли им в метро, на что та бесшабашно махнула рукой:
— Живы будем — не помрем!
Кеша удивился тому, какая мать стала смелая, а военный, подняв голубые, блеснувшие наконец какой-то мыслью глаза, внятно произнес:
— Точно!
Кеша бросил на кушетку подушку и, прямо не раздеваясь, повалился, успев только подумать, что военный нарочно его напоил и что раз теперь он отец, то как же следует поступить в такой ситуации? Но дальше уже он ничего думать не мог, потому что уснул.

12

Утром Кеша проснулся не рано, — сквозь мелкие дырочки и щелки в маскировочных шторах сеялся яркий солнечный свет, — но военный еще спал на полу, растянувшись во весь рост на своей плащ-палатке, прикрытый сверху старой отцовской шинелью. Мать тоже еще лежала с Нелькой, забросив голую руку за голову.
— Мам, ты заболела? — спросил Кеша, потому что обычно мать вставала рано, раньше отца, если тот был дома.
— Нет, — мать устало зевнула. — У меня нынче отгул… Слышал, какая ночью бомбежка жуткая была? Так и думала я, что нас трахнут.
Кеша решил было рассказать матери свои сложные идеи о том, как, в общем, скоро по этой лестнице будет подниматься, покашливая и цепляя на ходу каблуком, живой Андрей Иннокентьевич, чтобы она удивилась и обрадовалась его догадке. Но вспомнил про военного и промолчал.
Мать осторожно перебралась через спящую Нельку, оделась, причесалась, разбудила военного, сказав, что пора уходить, взяла у него деньги за вино и ночлег, суховато попрощалась. Потом, накормив ребят, тоже выставила их на улицу.
Кеша наладил Нельку играть с копошащимися возле крыши подвала трехлетками, а сам спустился к Мишке. Тот встретил его почему-то хмуро. Он еще больше вытянулся за прошедший месяц и раздался в плечах. Ростом теперь Мишка был едва ли не с ночевавшего у них военного.
— Вот, — похвастался он. — Гирю в палатке стащил пудовую. Тренируюсь.
— Зачем?
— На спрос.
Помолчав и горько о чем-то поразмыслив, объяснил:
— На фронт убегу скоро. Немец, сука, прет до самой Москвы без передышки.
Потом Мишка вдруг спросил:
— Нынче у вас военный ночевал?
— Ну, и что?.. — Кеша уязвленно пожал плечами. — Нельзя, что ли?..
— Можно… — Мишка похабно ухмыльнулся. — Мне бы волю, я бы уж придумал! — продолжал он, скрипнув зубами. — Я бы фрицев по одному всех тайно перерезал. Я бы такое выдумал — остальные со страху домой, в штаны нас… драпали, только пятки бы свистели!.. Глянь-ка, — он достал самодельную длинную финку и учебник анатомии. — Пощупай.
Он дал Кеше финку, чтобы тот убедился в ее необычайной остроте, потом бросил ее с ладони в нарисованный на двери небольшой кружок. Финка воткнулась точно в центр. Но Кеша не особенно удивился этому: в «ножички» и «землю» Мишка всегда играл лучше всех во дворе.
— Вот, — Мишка раскрыл учебник анатомии, показав картинку, где был нарисован красный человек с ободранной кожей. — Если ткнуть сюда, — он обвел место, где череп соединяется с шейным позвонком, — то сдохнет мгновенно. А если…
Он продолжал показывать Кеше на картинке разные места, куда можно ткнуть финкой, и объяснял, какое действие это произведет на жертву. Рассказывал, каким образом можно снять скальп, и говорил, что непременно будет скальпировать убитых немцев. Во-первых, так страшнее, а во-вторых, легче вести счет убитым.
Кеша слушал сначала с испугом и легкой тошнотой, потом подумал, что, если бы ему приказали что-нибудь сделать, чтобы вся эта проклятая Германия перестала существовать — он и минуты не колебался бы. С наслаждением бы глядел, как дохнут они, корчась в страшных муках, чтобы никому никогда уже было неповадно. Так тихо, так хорошо было жить…
Кеша попробовал вслед за Мишкой поднять пудовую гирю, но продержать ее хоть сколько-нибудь на вытянутой руке не смог. Поставил гирю на пол, решив, что один человек всех немцев перерезать все равно не сможет: кто-нибудь его убьет. И в спокойном озарении понял, что станет военным ученым и изобретет что-нибудь необыкновенное.
Они с Мишкой поднялись наконец наверх, и вовремя, потому что Нелька упала, разбила подбородок и ревела на весь двор. Мишка принес чистую тряпочку и одеколон, подбородок прижгли, но Нелька от этого стала орать еще сильней. Кеша посадил ее на колени и, поглаживая по затылку, как это делал отец, стал негромко рассказывать о том, что коза в Петушках, наверное, очень огорчается: нет той маленькой девочки, которая так хорошо пила молочко. Нелька моментально замолчала и принялась задавать поощрительные вопросы: «А она что?..», «А тетя что?», «А курочка что?»
Реветь Нелька перестала очень кстати, потому что из дома вышла мать, отдала Кеше ключ и сказала, что через час вернется, но если вдруг задержится, то обед готов.
Кеша проводил ее взглядом, заметив, что на матери надеты черные лакированные лодочки, которые отец подарил ей к Первому мая. Вспомнил, словно это было вчера, как отец спрятал коробку с туфлями за сундуком в коридоре, а потом забыл и уже поздно вечером побежал в коридор: испугался, не украли ли. Вспомнил, как мать радовалась, танцевала возле отца в этих лодочках, приподняв платье, точно маленькая девочка, а Кеше было за нее неловко. Удивился: как недавно все это происходило — отца уже нет, а лодочки еще целы, и мать надела их, пошла куда-то…
— Знаешь, зачем к вам вояки ходят? — спросил Мишка с тоской и злобой в голосе.
— Зачем?
Мишка точно объяснил зачем.
Кеша тоже объяснил Мишке, почему он говорит гадости про мать.
— Поспорим? — предложил Мишка. — Вот она вернется с ним, с Рыжим… Он к ней едва не по два раза на дню топает, наладил… Тогда проверим. Но честно. И, — жестоко добавил он, — если проиграешь, бежишь со мной на фронт. — Лицо Мишки побледнело от ненависти. — А если мы заплутаемся в лесах и будем погибать с голоду, я тебя съем.
Нелька из всего поняла только последнее и страшно разрыдалась. Когда они отчаялись уже ее успокоить, Мишка расстроенно сказал:
— Возле японского дома каштаны спилили. Чуешь? Взрывом, что ли, попортило? А может, хотят, чтобы окна там голые были от шпионов.
Нелька, услышав про шпионов, перестала реветь и принялась выпытывать, что это такое.

13

Мать вернулась с Рыжим. Она, не торопясь, проследовала с ним через весь двор, спросила Кешу, обедали ли они, на что он оторопело кивнул, хотя они не обедали.
— Тогда гуляйте, домой зря не шаркайте, грязь не носите! — повелительно и громко произнесла мать и пошла дальше.
Рыжий двинулся следом, вяло кивнув Кеше, в петлицах вместо ромба у него теперь почему-то были две шпалы, он сбрил бороду и усы, лицо стало противно гладким и белым.
— Разжаловали ухажера, — объяснил неизвестно откуда осведомленный Мишка. — Думаешь, что́ он в Москве боле месяца трется? Он под трибуналом был.
Кеша слушал, как бы через кровь, шумящую в ушах, отлившую от лица так, что похолодел кончик носа. Он все порывался встать и пойти домой, но его удерживал Мишка. А тут еще Нелька разнылась, что хочет есть и спать. Кеша нес ей какую-то чушь, ничего не соображая, сказал наконец такое, что Нелька принялась хохотать без удержу, а что — убей, не вспомнишь.
«Какая… Ах, какая! — думал он. — Из-за этого… папа погиб, а может, он нарочно повел их в город, чтобы уничтожили. Нарочно, из зависти к папе. Он, наверное, у него мамину карточку видел…»
И вдруг ясно представилась сцена: отец, пошатываясь, прислонился к обваленной стене, а этот из-за угла стреляет ему в спину…
Кеша вскочил и бросился бежать по лестнице. Подергав дверь и убедившись, что она заперта, начал дико колотить в нее ногами и кулаками.
Одна за другой распахивались двери в коридоре, выходили соседи и молча, ни о чем не спрашивая, стояли.
Наконец и его дверь отворилась — Кеша влетел в комнату.
Дверь ему отпер Рыжий. На нем была нижняя белая рубаха, брюки галифе и отцовы тапочки. Мать лежала в постели, выставив из-под одеяла голые худые плечи, растрепанная коса свисала до пола, лицо ее было в красных пятнах, глаза гневно-надменными.
— Итак, зачем ты рвался?
— Посмотреть, — отвечал Кеша, чувствуя, как пропадает гнев и появляется страх и отвращение перед тем, что сделано.
— Посмотрел? Теперь уходи.
Кеша постоял еще, слушая, как дико торопится сердце, так дико, что дурнота вступает в голову и комната начинает плыть перед глазами. Мысленно смирился с тем, чтобы уйти, мысленно повернулся. Но это выходило совсем глупо. Пересилив себя, он сказал:
— Ты не любила папу? Так быстро забыла… — Он взглянул на лодочки, валяющиеся на коврике перед кроватью: белая лайковая подкладка внутри потемнела уже от ноги, но все же они были еще совсем почти новые, — заспешил, наполняясь опять предчувствием гнева. — Новые еще, а тебе их папа дарил!.. Ты в них с этимходишь, из-за которого папа погиб. С этим…

— Ну, — с тихой злобой сказал вдруг Рыжий, — не тебе тут выводы делать. Еще трибунал нашелся!.. Я пока сам не разберу, кому хуже.
В дверь ворвалась Нелька, за ней вошел и остановился Мишка. Нелька бросилась к матери.
— Я к тебе! Спать хочу, мамуля! Покорми меня в постельке.
Подняла требовательно руки — мать потянулась, чтобы взять ее, тогда Кеша в ужасе и омерзении закричал:
— Не смей! Нелька, не смей!..
Он схватил Нельку за руку и оттащил от кровати, а Рыжий, приподняв его за воротник рубахи, подвел к двери и толкнул так, что Кеша вылетел на лестничную площадку. Увидел, как Мишка бросился на Рыжего, услышал Нелькин визг, а мать все молчала. Тогда Кеша пошел вниз по лестнице, ничего не видя от дурноты и слез, вышел за ворота и побрел по улице.

14

Дурнота прекратилась, он поднял глаза и увидел «японский дом», омерзительно-голый без каштанов, словно бритое лицо Рыжего. Кеша даже приостановился, потом двинулся дальше.
«Что бы сделал папа? — вяло подумал он, пытаясь снова объединить себя со своим видением. — Он бы, верно, застрелил их…»
И вдруг со страхом вспомнил, как однажды, когда ему было лет семь, на даче у хозяев заболела стригущим лишаем овчарка, и отец застрелил ее прямо у него на глазах. Кеша стал плакать до икоты, до нервного дерганья, а отец, взяв его под мышку, приволок к издыхающей собаке и кричал: «Слюнтяй! Не смей воротить морду! Не у матери под юбкой тебе жить! Гляди и закаляй сердце, жизнь жестока!..»
Но сердце у Кеши тогда было, видимо, еще слабое, — может же теперь он, не отворачиваясь, смотреть, как кошка жрет живого воробья, — и мальчишка потерял сознание, а после десять дней лежал в постели.
Кеша подумал, что все-таки, наверное, он никогда не сможет стать таким, как отец. И вообще хорошо, что теперь он обязан бежать с Мишкой на фронт, только бы скорее, хоть сейчас, потому что возвращаться домой нельзя…
Он дошел до Арбатского метро и бессильно сел на ступеньку, привалившись к мраморной колонне. Успокаивался. Он всегда успокаивался, когда сидел, прислонясь к чему-то надежному, бессознательно садился именно так — и мысли потихоньку приходили в порядок.
Сначала он представил, как они с Мишкой пробираются на фронт, как красноармейцы в эшелонах кормят их горячей кашей, — у Кеши даже заболело под ложечкой от голода, и он пожалел, что не пообедал, пока не было матери. И показалось ему пустым и напрасным все, что произошло, но вернуть это было уже невозможно, как невозможно было вернуть, обратить смерть отца, войну, даже красивые каштаны перед японским домом, которые, неизвестно зачем, спилил какой-то дурак.
«Все было так хорошо!» — с привычной болью подумал Кеша, но где-то в глубине, даже не назвав эту мысль словами, понял, что ему только казалось, что все было хорошо. Война ничего не изменила ни в матери, ни в отце, ни в нем самом, ни в этом странном доме, ставшем без каштанов таким безобразно голым. Она только обнажила скрытое, только подтолкнула муть со дна, но муть была раньше, находясь в покое до поры до времени.
Он понял, что не убежит на фронт, потому что у него на это не хватит мужества, зато у него хватит мужества вернуться сейчас домой и перенести все, что будет, а после, когда это кончится, заботиться, чтобы Нельканикогда уже больше такого не увидела.
И еще, хотя школы пока не работают и не известно, когда будут работать, он раздобудет учебники по физике, химии и математике до десятого класса, сам разберется в них и изобретет наконец что-нибудь такое, что навело бы в этом мире порядок.

Биография

Произведения

Критика


Читати також