Кадзуо Исигуро. Семейный ужин

Семейный ужин. Рассказ.​ Кадзуо Исигуро. Читать онлайн

Рыба фугу ловится у берегов Японии, в Тихом океане. У меня к ней особое отношение. Моя мать умерла, отравившись ею. Яд содержится в половых железах фугу, в двух тонких мешочках. Удалять их надо крайне осторожно — чуть не так тронешь, они рвутся и ад попадает в мякоть. Жаль, трудно проверить, удалась ли эта операция. Способ известный — съесть рыбу, и будь что будет.

Тот, кто отравился адом фугу, обречен на страшные мучения, вслед за которыми почти всегда наступает смерть. Если съешь ядовитую рыбу на ужин, боль начинается ночью. Несколько часов жертва корчится в муках и к утру умирает. Мода на эту рыбу особенно широко распространилась в Японии после войны. И пока не ввели строгих ограничений, считалось высшим шиком произвести рискованную разделку у себя на кухне и пригласить на пир друзей и соседей.

В то время, когда умерла моя мать, я жил в Калифорнии. Отношения с родителями у меня были довольно натянутые, и обстоятельства ее смерти стали мне известны только два года спустя, когда я вернулся в Токио. Мать никогда не ела фугу, но в тот раз сделала исключение ради пригласившей ее школьной подруги, которую не хотела обидеть. Все это рассказал мне отец по дороге из аэропорта домой, в Камакура.

Когда мы наконец приехали, солнечный осенний день уже клонился к вечеру.

— Ты ел в самолете? — спросил отец.

Мы сидели на татами в чайной комнате.

— Да, там подавали легкую закуску.

— Ты, наверно, голоден. Вот придет Кикуко, и будем ужинать.

Вид у отца был внушительный — гранитный подбородок, свирепо сдвинутые черные брови. Теперь, оглядываясь в прошлое, я нахожу, что он очень походил на Чжоу Энь-Лая, хотя сам он такому сходству не обрадовался бы: он гордился тем, что у нас в жилах течет благородная кровь самураев. Общество моего отца вообще не располагало к непринужденной беседе, да еще эта его манера — говорит так, будто истины в последней инстанции изрекает. И теперь, сидя против него, я вспомнил, как в детстве он однажды надавал мне затрещин за то, что я «мелю языком, как болтливая старуха». Неудивительно, что наш разговор все время прерывался длинными паузами.

— Печально было узнать о вашей фирме, — сказал я после долгого молчания.

Отец хмуро кивнул.

— На самом деле это еще не все, — проговорил он. — Когда фирма потерпела крах, Ватанабе покончил с собой. Не вынес позора.

— Вот как.

— Семнадцать лег мы вместе вели дела. Это был человек чести и твердых правил. Я очень его уважал.

— Вы снова займетесь коммерцией? — спросил я.

— Я… я отошел от дел. И стар, уже не под силу начинать все сначала. Да и дела нынче ведутся не так, как прежде. С иностранцами заигрывают. Пляшут под их дудку. И как мы до этого докатились, не понимаю. Ватанабе тоже не понимал. — Отец вздохнул. — Прекрасный был человек. Человек твердых правил.

Чайная комната выходила в сад. Со своего места я мог рассмотреть сквозь густую листву старый колодец. Мальчиком я верил, что в нем живут привидения. Солнце садилось, и сад погружался в тень.

— Ну что ж, я рад, что ты вернулся, — сказал отец. — Надеюсь, надолго?

— Не знаю. Пока не решил.

— Я-то готов забыть прошлое. Мать бы тоже с радостью тебя приняла. Хоть ты и очень ее огорчил.

— Отец, мне дорого ваше участие. Но я пока и сам не знаю, что буду делать.

— Теперь я понимаю, что у тебя не было на уме ничего дурного, — продолжал он. — Ты поддался… чужому влиянию. Не ты один.

— Может, действительно не будем ворошить прошлое, а?

— Будь по-твоему. Еще чаю?

И тут по дому разнесся девичий голос.

— Наконец-то, — сказал отец вставая. — Пришла Кикуко.

Несмотря на разницу в возрасте, мы с сестрой всегда были дружны. Она так обрадовалась, увидев меня, что и сказать ничего не могла, а только нервно хихикала. Отец принялся расспрашивать ее об Осаке, об университете, и она понемногу успокоилась. Отвечала ему коротко, вежливо. Потом обратилась ко мне с расспросами, но чувствовалось, что ее сковывает опасение нечаянно коснуться запретных тем. Разговор становился еще более вялым, чем до прихода Кикуко. Наконец отец встал со словами:

— Надо позаботиться об ужине. Извини, что приходится этим заниматься. Кикуко побудет с тобой.

Как только отец вышел, сестра облегченно вздохнула. Минуты не прошло, а она уже болтала о своих друзьях в Осаке, о занятиях в университете. Потом вдруг решила, что нам надо прогуляться по саду, и вприпрыжку выбежала на террасу. Мы надели соломенные сандалии, стоявшие у перил, и вышли в сад. Сумерки заметно сгустились.

— Умираю — хочу курить, еле выдержала эти полчаса, — сказала Кикуко, зажигая сигарету.

— Почему же ты раньше не закурила?

Она глазами показала на дом и лукаво усмехнулась.

— A-а, понятно, — сказал я.

— Послушай, а у меня уже есть друг!

— Да неужели?

— Только не знаю, что делать. Никак не решу.

— Это понятно.

— Он собирается в Америку. Хочет, чтобы и я с ним ехала, когда кончу учиться.

— А ты? Ты хочешь в Америку?

— Мы бы там, конечно, всюду добирались автостопом. — Кикуко вытянула руку, подняв большой палец. — Говорят, это опасно, а я в Осаке сколько раз так ездила, и ничего, очень здорово.

— Ну так что же тебя смущает?

Мы шли по узкой, петляющей среди кустов тропинке, которая вела к старому колодцу. Кикуко не выпускала из рук сигарету и все время картинно затягивалась.

— Знаешь, в Осаке мне нравится. У меня полно друзей. Не хочется их бросать. А Суичи… Он симпатичный, но все время быть только с ним одним… Даже не знаю. Ты понимаешь?

— Ну еще бы.

Она снова усмехнулась и вприпрыжку побежала вперед, к колодцу.

— Помнишь, — сказала она, когда я подошел, — ты все уверял, что здесь живет привидение?

— Помню.

Мы заглянули в колодец.

— А мама говорила, что никакое это не привидение. Что тоща вечером ты видел здесь старуху зеленщицу, — сказала сестра. — Но я ей не верила и никогда одна сюда не ходила.

— Мама и мне это говорила. Будто старуха сама призналась, что это была она. Шла напрямик через наш сад. Представляю, каково ей было перелезать через ограду.

Кикуко прыснула. Потом повернулась спиной к колодцу и обвела взглядом сад.

— Мама по-настоящему никогда тебя не винила, — сказала она совсем другим тоном. Я молчал. — И часто говорила, что они с отцом сами виноваты — дурно тебя воспитывали. И что мне они уделяли больше внимания, поэтому я и выросла такая хорошая. — Она подняла на меня глаза. Озорная улыбка снова заиграла у нее на лице. — Бедная мама, — помолчав, сказала она.

— Да Бедная мама.

— Ты вернешься в Калифорнию?

— Не знаю. Посмотрим.

— А что случилось с… с ней? С Вики?

— С этим покончено, — сказал я. — В Калифорнии меня ничто не держит больше.

— А мне стоит ехать в Америку, как по-твоему?

— Почему бы нет? Не знаю. Тебе там, наверное, понравится. — Я оглянулся на дом. — Пойдем, что ли, обратно? Может, отцу надо помочь с ужином.

Но сестра снова свесилась над колодцем.

— Не вижу никаких привидений, — сказала она. Голос отозвался слабым эхом.

— А что, отец очень удручен крахом фирмы?

— Не знаю. Его не поймешь. — Она вдруг выпрямилась и обернулась ко мне. — Он тебе рассказал о старом Ватанабе? Знаешь, что он сделал?

— Говорят, покончил с собой.

— Мало того. Он всю семью отправил на тот свет. Жену и двух маленьких дочерей.

— Да что ты?

— Такие прелестные были девчушки. Он открыл газ, когда они спали. А потом вспорол себе живот кухонным ножом.

— То-то отец говорит: «Ватанабе — человек твердых правил».

— Психопат. — Сестра снова заглянула в колодец.

— Осторожно. Не то свалишься.

— Не вижу никаких привидений, — повторила она. — Ты меня все время обманывал.

— Я не говорил, что оно живет в колодце.

— Где оно тогда?

Мы снова оглядели сад. День почти угас. Я показал на небольшой просвет между кустами, шагах в десяти от нас.

— Вон там. Вон там я его видел.

Мы смотрели на светлую прогалину.

— Какое оно было?

— Толком не разглядел. Было темно.

— Но что-то ты все-таки различил?

— Я же говорю — старуха. Стояла вон там и следила за мной.

Как зачарованные, мы не могли отвеет глаз от прогалины.

— В белом кимоно, — сказал я. — Несколько прядей выбились из пучка, и их трепал ветер.

Кикуко толкнула меня локтем:

— Ну, хватит. Ты снова хочешь меня напугать.

Она растоптала окурок, постояла в раздумье, глядя себе под ноги. Пинком зарыла его в сосновые иголки и снова улыбнулась.

— Пойдем посмотрим, как там ужин, — сказала она.

Отца мы застали в кухне. Он покосился на нас, не отрываясь от своего занятия.

— Отец стал настоящим поваром, — со смехом объявила Кикуко. — С тех пор, как сам хозяйничает.

Отец холодно взглянул на нее.

— Чем тут гордиться? — сказал он. — Иди-ка помоги мне.

Сестра помедлила. Потом шагнула к шкафу, взяла висящий на ручке ящика передник.

— Осталось сварить овощи, — сказал ей отец, — и последить за тем, что стоит на плите.

Он поднял голову и некоторое время смотрел на меня странным взглядом.

— Думаю, тебе интересно взглянуть на дом, — сказал он наконец. Положил палочки для еды, которые все это время держал в руках. — Ты так давно здесь не был.

В дверях я оглянулся, но Кикуко стояла к нам спиной.

— Славная она девочка, — сказал отец.

Он водил меня из комнаты в комнату. Я и забыл, какой это большой дом. Скользили раздвижные перегородки, открывалась следующая комната. Везде была поразительная пустота. В одной из комнат свет не зажегся, но в бледном свете, падавшем из окон, белели все те же голые стены и татами.

— Для одного человека дом слишком велик, — сказал отец. — В эти комнаты я теперь и не заглядываю.

Наконец он отворил дверь в комнату, набитую книгами и бумагами. Вазы с цветами, на стенах — картины. И что-то стоит в углу на низком столике. Я подошел ближе и увидел, что это — пластмассовая модель линкора, какие клеят мальчишки. Она стояла на газете; рядом рассыпаны кусочки серой пластмассы.

Отец усмехнулся. Подошел к столу, взял в руки модель.

— Когда фирмы не стало, — сказал он, — у меня появилось больше свободного времени. — Он снова засмеялся, и что-то странное послышалось мне в его смехе. На короткий миг лицо его приняло почти нежное выражение. — Немного больше свободного времени.

— Просто не верится, — сказал я. — Вы всегда были так заняты.

— Наверное, даже слишком. — Он посмотрел на меня и скупо улыбнулся. — Мне следовало быть более заботливым отцом, наверное.

Я засмеялся. Он задумчиво разглядывал линкор. Потом поднял глаза.

— Не хотел тебе говорить, но, наверное, лучше сказать. Думаю, смерть твоей матери не случайна. У нее было много печалей. И разочарований.

Теперь мы оба стояли, уставившись на пластмассовый линкор.

— Но ведь не могла же матушка ожидать, — наконец произнес я, — что я останусь здесь навсегда.

— Видимо, ты не понимаешь. Не понимаешь, каково приходится родителям. Мало того, что теряешь детей. Во имя чего их теряешь — вот вопрос. — Он повертел кораблик в руках. — Надо бы получше приклеить эти катера, тебе не кажется?

— Может быть. Но вообще, по-моему, здорово получилось.

— В войну я одно время служил на корабле вроде этого. Но всегда мечтал об авиации. Представлял себе так: если враг потопил твой корабль, остается только барахтаться в воде и надеяться, что тебя спасут. А самолет — другое дело, там всегда есть последний выбор. — Он поставил кораблик на стол. — Должно быть, война для тебя — пустой звук.

— В общем-то, да.

Он обвел комнату взглядом.

— Ужин, наверное, готов, — сказал он. — Ты, я думаю, проголодался.

Стол был накрыт в тускло освещенной комнате рядом с кухней. Единственный источник света — большой фонарь над столом; остальное в тени. Мы поклонились друг другу и начали есть.

За столом говорили мало. Я вежливо похвалил еду, Кикуко в ответ только хихикнула. К ней как будто вернулось первое оживление. Отец несколько минут молчал.

— Тебе, должно быть, странно, что ты опять в Японии, — наконец заговорил он.

— Да, пожалуй, немного странно.

— Должно быть, уже жалеешь, что уехал из Америки.

— Самую малость. У меня там почти ничего не осталось. Одни голые стены.

— Понимаю.

Я через стол посмотрел на него. В скудном свете лицо у него было замкнутое и грозное. Длилось молчание.

Вдруг я увидел что-то в глубине комнаты. Сначала еще продолжал есть, но потом замер с палочками в руке. Отец и сестра заметили это, взглянули на меня с удивлением. А я сидел, уставясь в полутьму за спиной отца.

— Кто это? Там, на фотографии?

— На какой фотографии? — Отец оглянулся, чтобы понять, куда я смотрю.

— В самом низу. Старуха в белом кимоно.

Отец положил палочки. Посмотрел на фотографию, потом на меня.

— Это твоя мать, — жестко сказал он. — Ты что, не узнаешь свою мать?

— Мама… Понимаете, темно. Ничего не видно.

Несколько секунд все молчали. Потом Кикуко встала.

Сняла со стены фотографию и протянула мне.

— Здесь она кажется гораздо старше, — сказал я.

— Это незадолго до смерти, — сказал отец.

— Темно. Я не разглядел.

Я поднял глаза и увидел, что отец протягивает руку. Я отдал ему фотографию. Он пристально посмотрел на нее и передал Кикуко. Сестра послушно встала и повесила фотографию на место.

Посреди стола стояла большая накрытая крышкой кастрюля. Когда Кикуко снова села, отец подался вперед и снял крышку. Облачко пара вырвалось из-под нее и, клубясь, поднялось к фонарю. Отец подвинул кастрюлю ко мне.

— Думаю, ты не наелся, — сказал он. Пол-лица у него было в тени.

— Благодарю. — Я поднес палочки к горшку. Пар обжег мне пальцы. — Что это?

— Рыба.

— Пахнет очень вкусно.

В супе плавали ломтики рыбы, свернувшиеся чуть ли не в шарики. Я выудил один и положил себе в чашку.

— Бери еще. Здесь много.

— Спасибо.

Я взял себе еще и подвинул кастрюлю к отцу. И стал смотреть, как он кладет рыбу в свою чашку — несколько кусков. Мы с ним подождали, пока Кикуко возьмет себе порцию.

Отец поклонился мне.

— Думаю, ты проголодался, — снова сказал он. Потом положил в рот кусок рыбы и принялся жевать.

Тогда и я выбрал кусочек и отправил в рот. Рыба была нежная, мягкая. Мы ели в молчании. Прошло несколько минут. Отец поднял крышку, и снова пошел пар. Все положили себе еще.

— Последний кусок ваш, — сказал я отцу.

— Благодарю.

Когда мы покончили с едой, отец сыто зевнул и сказал, потягиваясь:

— Кикуко, приготовь чай, пожалуйста.

Сестра посмотрела на него и молча вышла. Отец поднялся.

— Давай перейдем в другую комнату. Здесь жарковато. Я встал и пошел за ним в чайную комнату. Большие раздвижные окна были открыты, и из сада задувал ветерок. Мы сидели и молчали.

— Отец, — проговорил наконец я.

— Да?

— Кикуко говорит, что Ватанабе-сан умертвил всю семью. Отец опустил глаза и кивнул. Казалось, он погрузился в глубокую задумчивость.

— Ватанабе был очень предан делу, — сказал он в конце концов. — Крах фирмы был для него страшным ударом. Боюсь, это дурно на него повлияло.

— Вы думаете, то, что он сделал… Это ошибка?

— Ну, конечно. А ты что, думаешь иначе?

— Нет-нет. Конечно, нет.

— На свете много чего есть, кроме работы, — сказал отец. — Да.

Мы снова замолчали. Из сада доносился стрекот цикад. Я посмотрел во тьму за окном. Колодца не было видно.

— Что ты намереваешься делать теперь? — спросил отец. — Останешься пока в Японии?

— Честно говоря, я так далеко не загадывал.

— Если пожелаешь остаться здесь — я хочу сказать, в этом доме, — то милости прошу. Если, конечно, тебе не претит жить со стариком.

— Благодарю вас. Надо об этом подумать.

Я снова посмотрел во тьму за окном.

— Хотя конечно, — сказал отец, — теперь в доме тоскливо… Не сомневаюсь, ты скоро вернешься в Америку.

— Может быть. Пока не знаю.

— Не сомневаюсь, вернешься.

Отец молчал, гладя на свои сложенные на коленях руки. Потом поднял глаза и вздохнул.

— Будущей весной Кикуко окончит университет, — сказал он. — Может быть, тогда она захочет поселиться дома. Она славная девочка.

— Может быть, и захочет.

— Тогда полегче станет.

— Да, все наладится, я уверен.

И мы снова погрузились в молчание, ожидая, когда Кикуко принесет чай.


Читати також