Павел Якушкин. ​Из Черниговской губернии

Павел Якушкин. ​Из Черниговской губернии

(Отрывок)

Челнскій монастырь, 24 іюля 1861 г.

Простясь съ трубчевскими знакомыми, я пошелъ черезъ Челнскій монастырь къ Чернигову. Большая дорога идетъ горой; но пѣшеходы ходятъ и монастырь лугомъ, т. е. низомъ. Эта дорога очень живописна: справа крутая, отвѣсная гора, покрытая лѣсомъ, изъ котораго кое-гдѣ виднѣются хаты, пасѣки, а слѣва — ровный лугъ, поросшій кустарникомъ, по которому прихотливо извивается Десна, Десенки, маленькіе ручейки…
— Какая эта деревня? спросилъ я встрѣтившагося мужика старика, указывая на виднѣвшуюся изъ лѣсу на горѣ деревню.
— А деревня Темная.
— Вольная, или господская?
— Теперь господскихъ деревень нѣтъ: Господь Богъ положилъ въ сердце царю — всѣ деревни сдѣлать вольными.
— Да сперва-то деревня Темная была вольною, или господскою? опять спросилъ я.
— Удѣльная.
— Должно — быть старая старинная?
— Какъ міръ стоитъ, такъ и та деревня стоитъ, только сперва она не такъ называлась: не называлась Темной.
— Какъ же?
— Называлась Красной деревней.
— Почему же ее стали звать Темной?
— Ты, можетъ, слыхалъ, городъ Трубчесскъ былъ за княземъ Трубецкимъ, не за теперешними Трубецкими, а за прежнимъ, что жилъ лѣтъ за сто, а то и еще больше, до васъ. Такъ за тѣмъ княземъ Трубецкимъ былъ и городъ Трубчесскъ и всѣ села и деревни, что подъ Трубчесскомъ стоятъ, весь Трубческій уѣздъ, стало быть и Темная за нимъ же была. И былъ у того князя сынъ, княжичъ — большой охотникъ съ малыхъ лѣтъ за охотою, съ ружьемъ ходить, съ собаками. Пошелъ этотъ княжичъ разъ за охотою, подошелъ онъ къ этому самому мѣсту, запримѣтилъ дикую птицу, приложился изъ ружья, выстрѣлилъ… Только утица та поднялась, перелетѣла Десну и пала. Княжичъ видитъ: птица пала; раздѣлся и поплылъ на тотъ берегъ за той утицей. Поплылъ княжичъ черезъ Десну, судорога ногу что-ли свела, это случается… такъ ли ужъ Богъ далъ, только княжичъ не доплылъ до берегу; не доплылъ — утонулъ… Бросился народъ его вытаскивать, побѣжали къ старому князю… прибѣжалъ князь… вытащили княжича, а тотъ ужь Богу душу отдалъ: какъ ни качали и на рукахъ и на бочкахъ откачать не могли. «Откуда бросился княжичъ въ Десну?» спросилъ старый князь у народа — «Да вотъ изъ подъ самой Красной деревни», сказалъ народъ въ отвѣтъ старому князю. — «Какая такая Красная деревня?» — «А вотъ эта самая». — «Какая она Красная! эта деревня Темная!» Съ тѣхъ поръ и пошла та деревня зваться Темною деревнею, а не Красной. Посмотри: кругомъ деревни Любовно, Хотьяново; все прозвища хороши, одна только эта деревня — Темная.
Дорога шла кустарникомъ, и я, пройдя съ версту отъ Темной, наткнулся на кучу мужиковъ, лежащихъ подъ кустомъ.
— Здраствуйте, братцы!
— Здорово, почтенный!
— Семъ-ко я съ вами отдохну.
Я сѣлъ и закурилъ папиросу.
— Дай ко мнѣ, человѣкъ почтенный, огоньку, я и себѣ сдѣлаю цигарочку, сказалъ одинъ изъ мужиковъ.
— Не хочешь ли моего табаку? спросилъ я у него.
— Нѣтъ, не хочу; въ вашемъ табаку скусу такого нѣтъ, какъ въ нашемъ; нашъ будетъ скуснѣй.
Съ этими словами онъ досталъ изъ кармана лжетъ печатной бумаги, оторвалъ клинокъ вершка въ три отъ него кусокъ, плотно свернулъ его трубочкой, насыпалъ въ эту цигарку табаку.
— Дай-ко огоньку, сказалъ онъ, кончивъ свою многосложную и довольно трудную работу.
— Изволь, любезный! Да неужели же твоя цигарка лучше моей? въ твоей цигаркѣ больше бумаги, да еще и замасленной, чѣмъ табаку.
— Бумага не мѣшаетъ, отвѣчалъ тотъ рѣшительнымъ, недозволяющимъ возраженія тономъ, — бумага та и цигаркѣ только больше скусу придаетъ.
— Куды ѣдешь, почтенный человѣкъ? спросилъ меня, позѣвывая и крестя ротъ, другой мужикъ.
— Развѣ не видишь? отвѣчалъ за меня первый, поплевывая въ сторону, — развѣ не видишь? въ Челнскій монастырь; тутъ, кажись, дорога одна!
— А вы откуда? спросилъ я, оставшись очень доволенъ отвѣтомъ за меня.
— Яни (они) деготь гнали.
— А ты, любезный?
— А мы по своей части.
— Гдѣ же вы деготь гнали? спросилъ я, мірясь съ отвѣтомъ говоруна.
— А все больше по господскимъ лѣсамъ, отвѣчалъ тотъ же говорунъ.
— Что-жъ, нанимаетесь?
— Нѣтъ, сами сидимъ, проговорилъ одинъ изъ работниковъ, — самимъ лучше.
— Яни отъ ведра, прибавилъ говорунъ.
— Какъ отъ ведра?
— Два ведра себѣ, третье барину.
— Много же можно заработать въ годъ?
— А какъ придется.
— Да сколько же?
— И сказать того никакъ невозможно; деготь гнать — дѣло огневое, не угадаешь никакъ.
— Да прошлый годъ сколько ты заработалъ? спросилъ я неподатливаго на слова работника.
— Да прошлый годъ я себѣ рублей пятьдесятъ серебра принесъ домой.
— Прошлый годъ хорошъ былъ?
— Ничего.
— Кабы изъ своего лѣсу гнать деготь — не въ примѣръ лучше, заговорилъ опять говорунъ:- изъ своего гонишь все твое; а изъ барскаго — третье ведро: такъ ты такъ себѣ хочешь, а третье ведро изволь отдать барину, чей лдѣсъ.
— У васъ своего лѣсу нѣтъ?
— Нѣтъ, есть.
— Отчего же вы изъ своего не гоните?
— Не даютъ.
— Отчего же?
— Да оно только слава, что вашъ, а то не вашъ, даромъ не даютъ, а все купить надо.
— Да вы изъ какихъ?
— Мы изъ удѣльныхъ.
— Стадо быть и лѣсъ не вашъ, а принадлежитъ къ удѣльнымъ имѣніямъ.
— Стало-быть такъ.
— Что жъ вы, хорошо живете?
Теперь ничего.
— А прежде?
— Прежде всего бывало.
— Отчего же теперь лучше?
— Народъ сталъ обходительнѣй.
— Какой народъ?
— А начальство.
— Это правда, что правда, заговорилъ опять мой говорунъ:- сперва къ начальству, не то что подойти, да поговорить, а и взглянуть-то не всякій сунется; ну а теперь на счетъ этого стало просто: за своей нуждой иди прямо къ начальнику: нынѣ дурнаго слова не скажетъ начальникъ тотъ.
— Чиновнаго народу много, проговорилъ одинъ изъ артели, до сихъ поръ упорно молчавшій.
— Чиновниковъ? спросилъ я.
— Нѣтъ, изъ своего брата, изъ мужиковъ, чиновнаго народу ужъ очень много.
— Вѣдь чиновники изъ мужиковъ вездѣ есть? Безъ чиновниковъ какже быть?
— Вездѣ есть чиновный изъ брата своего мужиковъ, да не столько, сколько у насъ, отвѣчалъ еще угрюмѣй тотъ же мужикъ:- у насъ больше.
— Сколько же у васъ?
— Да у насъ на деревнѣ 400 душъ, то есть всѣхъ жителей 400 человѣкъ, и сколько ты думаешь у насъ чиновнаго народу изъ мужиковъ?
— Я не знаю.
— Человѣкъ пятьдесятъ будетъ!
— Какъ 50?
— Пятьдесятъ то будетъ вѣрныхъ, не было бы больше: ты вотъ что скажи!
— Какіе-жъ такіе чиновники?
— Голову, писаря считать нечего… а вотъ: два благонамѣренныхъ, шляховой и лепортовщикъ… да всѣхъ и не пересчитаешь.
— Чтожъ они, берутъ съ васъ взятки?
— Что онъ возьметъ съ мужика? съ мужика ему взять нечего.
— Какое же вамъ дѣло до чиновнаго народу? съ васъ они ничего не берутъ: пусть ихъ живутъ.
— Да вѣдь тебѣ работать надо, а тутъ тебя выберутъ въ какіе не за есть лепортовщики, — работать и не работай, а въ пору только службу справляй.
— А все вамъ не въ примѣръ лучше жить, чѣмъ господскимъ мужикамъ, сказалъ говорунъ.
— У какого барина?
— Да, хоть у А — на.
— Э!.. А — нъ шиломъ грѣетъ, проговорилъ тотъ, усмѣхаясь, — шиломъ грѣетъ… печетъ!..
Челнскій монастырь, 25 іюня.

Челнскій монастырь стоитъ верстахъ въ десяти отъ Трубчевска, на крутой горѣ, покрытой лѣсомъ, и изъ монастыря не видно ни одной деревни: такъ и кажется, что, войдя въ этотъ монастырь, оторвешься отъ всего остальнаго міра, — до того мѣсто уединенно. Но это только пока вы не вошли въ монастырскую ограду. Едва вы ступили шагъ въ ограду, видите, что здѣсь тѣже люди, тѣже желанія, тѣже опасенія и тотъ же самый народъ, какой и въ селахъ и въ деревняхъ; монаховъ съ перваго разу не замѣтите; по всему монастырскому двору разсыпанъ былъ народъ: мужики, раскинувшись подъ тѣнью деревъ и церквей, спали; бабы — богомолки изъ окрестныхъ деревень, собравшись кучками, шушукались; бабы торговки громко тараторили.
Я пришелъ въ субботу передъ всенощною, — поэтому народу было болѣе обыкновеннаго.
Въ говорѣ народа слышится одно: начала новой жизни, созданныя 19 февраля; въ этомъ говорѣ слышатся и радость, и надежда, и страхъ… не за будущее, нѣтъ — народъ увѣренъ въ своемъ хорошемъ будущемъ, боится народъ преступить законъ, сдѣлать не по закону и тѣмъ замедлить исполненіе царской воли. А отъ недоразумѣній — какія ужасныя бываютъ послѣдствія.
— Гдѣ братская? спросилъ я у перваго попавшагося мнѣ монаха.
— А вотъ, отвѣчалъ монахъ, махнувъ рукой на братскую, — ступай сюда, здѣсь братская.
Въ братской было народу много, и мужчинъ и женщинъ; разговоръ шелъ довольно оживленный и почти общій: одно теперь у всѣхъ на умѣ…
— Вамъ что! говорила одна баба богомолка:- что хочешь, то и дѣлай, не дѣлай беззаконія какого и только… а намъ, мои матушки родныя, просто головушку всю закрутило…
— Да вы чьихъ? спросилъ какой-то не то монахъ, не то послушникъ.
— А — ыхъ мы, А — скіе…
— О чемъ же у васъ головы закрутило? Али жирно наѣлись на теперешней волѣ?
— Когда было, родимый! Давно-ли воля то сказана? такъ туже пору и отъѣшься! Какъ можно родимый.
— А что только у насъ дѣлается! сказалъ, вздохнувъ, одинъ мужикъ, сидѣвшіи въ сторонѣ.
— А что?
— И сказать не знаю какъ.
— Да вы чьихъ?
— Мы ничьихъ.
— Вольные?
— Нѣтъ, удѣльные.
— А у васъ-то что?
— У васъ землемѣры землю межутъ — вотъ что!
— Да не у васъ однихъ: землемѣры вездѣ ходятъ, вездѣ у всѣхъ землю мѣряютъ.
— Вездѣ мѣряютъ, а пока еще Богъ миновалъ: пока еще нигдѣ земли не рѣжутъ.
— Да у насъ еще пока тоже Богъ миновалъ, продолжалъ старикъ: — землю мѣрять мѣряютъ, вѣшки становятъ, а земли рѣзать не рѣжутъ!..
— А пусть ихъ мѣряютъ!
— У насъ не одну землю мѣряютъ.
— Какъ не одну землю?
— Десну мѣряютъ! проговорилъ старикъ, къ ужасу всѣхъ слушателей…
— Какъ Десну?
— Десну!
— И ты видѣлъ?
— Всѣ видѣли…
— Я, браты мои, диву дался, заговорилъ одинъ: — что такое это означаетъ? воду Богъ создалъ, вода у насъ вольная: кто хочешь, по этой водѣ ступай, бери эту воду, сколько себѣ знаешь; сколько тебѣ надо, столько и бери… и эту то воду Божію мѣряютъ!.. Своими-бъ глазами не видалъ, — людямъ-бы и вѣры не далъ… да и вѣрить то какъ?
Я вышелъ изъ братской, на крыльцѣ и въ сѣняхъ бабы толковали все о той-же волѣ.
— И что такое дѣлается, одинъ Богъ святой знаетъ! Спросишь, кто грамотный да путный, тотъ тебѣ про волю и говорить не станетъ, а какой — безпутный — того наплететъ, что и не разберешь… послушаешь того безпутнаго — просто, мои родныя матушки, просто голову сниметъ… Ужъ такая бѣда, что и сказать нельзя!
— Послушаешь — выпорютъ! поддакнула дура, тоже старушка богомолка.
— Куда выпорютъ!
— Выпорютъ, родимая!
— Коли-бъ выпороли, да тѣмъ бы и дѣло довершили? Въ книгу, моя родная, запишутъ!
— Запишутъ! какъ есть — запишутъ! заговорили слушавшія богомолки. На дворѣ подъ деревомъ сидѣла куча мужиковъ, и я подсѣлъ къ нимъ.

— Здравствуйте!
— Здравствуй, почтенный!
— Объ чемъ толкуете?
— Да все про волю.
— Что же про все, про волю, много толковать? слава Богу, что воля эта вышла.
— Такъ-то оно, ихъ!
— А еще же что?
— А вотъ что: было у васъ начальство, господа, теперь насъ отъ господъ отобрали и никакого намъ начальства не даютъ, теперь у васъ никакого начальства нѣтъ.
— На что же вамъ начальство?
— Ну, спросить о чемъ, хоть бы о той же волѣ, и спросить некого, никто ничего не скажетъ.
— А теперь начальство стало — не начальство, подтверждалъ другой мужикъ.
— Это какъ?
— А вотъ какъ: бывало ѣдетъ становой, услышимъ колокольчикъ — поджилки дрожатъ! А теперь ѣдетъ становой — ничего, и уѣдетъ становой — тоже ничего!
— Это-то и хорошо!
— Это хорошо, да спросить что не у кого.
— Да что вы будете спрашивать?
— Какъ что, другъ? обо всемъ теперь надо спроситься: порядки заводятся новые, а мы люди неграмотные, — какъ разъ въ бѣду влѣзешь, совсѣмъ съ головой влѣзешь!
— Да вотъ хоть бы у насъ, прибавилъ другой мужикъ:- мало-мало въ такую бѣду было попали, что и… Тутъ мужикъ только рукой махнулъ, а ни одного слова не сказалъ: видно, что они ждали большой какой-то бѣды.
— Да вы Апраксинскіе?
— Апраксинскіе.
— Да, у васъ недалеко было до бѣды, да и до большой бѣды, другъ ты мой!
— Какъ небольшой!
— Какъ еще это Богъ помиловалъ!
— Его святая воля!
— Какая-жъ у васъ бѣда была? спросилъ я этого мужика.
— Большой бѣды Богъ миловалъ, а была-бы. Вотъ какъ вышла воля, насъ, мужиковъ, баринъ собралъ, объявилъ намъ царскую волю, — хорошо. «Вы, говоритъ, живите смирно, да со мной ладно». — Мы ему поклонились. — «Вы работали, говоритъ опять таки баринъ, — вы работая на дворъ по шестнадцати десятинъ въ клину, теперь работайте по десять».
— Какъ на дворъ? спросилъ я.
— У нихъ по дворамъ разсчитано, объяснилъ мнѣ другой мужикъ:- въ твоемъ дворѣ три работника, три работницы, да въ томъ двору пять работниковъ да пять работницъ, — значитъ одинъ дворъ, восемь работниковъ, восемь работницъ — вотъ тебѣ и цѣлый дворъ выходитъ. Это у нихъ такъ заведено ужъ изстари.
— Это такъ! продолжалъ разскащикъ. — «Теперь, говоритъ баринъ, работайте дворомъ по десять десятинъ». Мы на это ни одного слова не сказали, поклонились только. «Ну, говорить, прощайте!» Мы опять поклонились, поклонились мы барину, да и разошлись. Послѣ стали толковать промежъ себя: чью намъ волю сполнять, царскую, или барскую? Царь указалъ мужику трехденку, бабамъ двухденку, а баринъ не желаетъ царской трехденки, — какъ тутъ барина слухать? Думали, думали и придумали сполнять царскую волю, а барской не сполнять; выходятъ на трехденку, а сколько дворомъ сработаешь, больше десяти десятинъ — барскіе!
— Куда больше сработать! дай Богъ и десять десятинъ сработать, и то въ пору!.. Больше!.. заговорили мужики, — больше какъ ни сработалъ! Сработалъ!..
— Ну, да такъ что Богъ дастъ! продолжалъ разскащикъ. — Еще и то положили: велитъ баринъ на трехденку на лошадяхъ выѣзжать, — всѣмъ на барщину на лошадяхъ и выѣзжать, всѣмъ безпрежѣвно!
— Безлошадникамъ — то какъ же? спросилъ кто-то изъ слушавшихъ этотъ разсказъ.
— Сказано, всѣмъ!
— Да вѣдь у васъ во всѣхъ деревняхъ на половину, пожалуй, будетъ безлошадниковъ.
— Ну, ужъ всѣ выѣзжай на лошадяхъ!
— Да какъ же?
— И объ этомъ на міру говорили, порѣшили: у кого нѣтъ лошади, возьми у кого двѣ, а чтобъ барская трехденка не стояла, чтобъ на міръ попреку не было, на томъ и порѣшили, и положили объявить о томъ барину, управляющему, что-ли, кому надо, по начальству, чтобъ грѣха какого не вышло.
— Такъ, по закону, по закону! подтвердили другіе, — по самой царской волѣ!

Биография

Произведения

Критика


Читайте также