«Торжество земледелия» Н. Заболоцкого как альтернатива «крестьянской поэзии»

«Торжество земледелия» Н.Заболоцкого как альтернатива «крестьянской поэзии»

Алексей Антонов

(Москва)

«ТОРЖЕСТВО ЗЕМЛЕДЕЛИЯ» Н. ЗАБОЛОЦКОГО КАК АЛЬТЕРНАТИВА «КРЕСТЬЯНСКОЙ ПОЭЗИИ»

Поэма «Торжество Земледелия», конечно, поэма философская. В ней наиболее полно выразилось мировоззрение Н.А. Заболоцкого. Однако задача данного сообщения значительно уже. «Торжество Земледелия» можно с полным правом назвать и утопией, причем утопией если и не крестьянской, то сельскохозяйственной. Поэтому вполне закономерным представляется вопрос о параллелях и противоречиях во взглядах на прошлое, настоящее и будущее русской деревни, проявившихся в поэме Н.А. Заболоцкого и в произведениях так называемых «крестьянских поэтов».

В основе подавляющего большинства русских утопий лежит синтетическая идея всеединства, воссоединения, будь то воссоединение с Богом, с предками, с вещами или с природой, воссоединение на основе труда, веры или социального (как революционного, так и эволюционного) переустройства общества. Неудивительно, что платформой многих послереволюционных утопий стала не официальная государственная идеология — марксизм, а одно из тех философских или научных построений, которые обобщенно можно называть русским космизмом.

Марксизм вводился в России, как картошка. Но своей утилитарностью и, главное, аналитичностью он, конечно, не покрывал всех потребностей «загадочной русской души», особенно потребностей духовных. Марксизм и в 20-е годы, и позже оставался практической, тактической философией, так сказать, прозой философии. Поэзией же была синтетическая философия космизма. Возможно, поэтому в литературе (и особенно в поэзии) научный, но прозаический марксизм часто подменялся идеологией космизма.

Однако русский космизм неоднороден. Общей чертой в нем являются, во-первых, поэтическая безответственность: намечая желаемую цель, он как-то не задумывается над ее осуществимостью. Во-вторых же, это синтетическая идея «общего дела», единения всего живого, плодящегося, размножающегося, произрастающего и даже неживого. В русской литературе начала XX века идея одушевления неодушевленного довольно устойчива и разнообразна. Так, В. Маяковский в «Мистерии-буфф» очеловечивает вещи, так, пролетарские поэты одушевляют и одомашнивают машину. Например, рабочий поэт М. Герасимов писал в поэме «Сила»:

Динамо, как волк, над люлькой
Скалил огненный клык...

Или:

Я электрическую соску
Губами жадно присосал...

Но нас сейчас больше интересуют не «механистические», а «органические» утопии. Поэтому ниже будут рассмотрены два наиболее близких к «земле» «космических» мировоззрения, связанных с именами Н. Федорова, с одной стороны, и В. Вернадского и К. Циолковского — с другой.

В самом кратком изложении суть «философии общего дела» Н. Федорова заключается в следующем: Федоров видел главное зло в смерти, которую понимал как порабощение человека слепой природой. Поэтому природой необходимо овладеть, чтобы победить смерть и физически воскресить отцов (предков). Это и есть «общее дело» человечества. Федоров таким образом противопоставил христианской идее личного спасения идею всеобщего братства и родства, а «небратской» цивилизации родовой патриархальный уклад. Идеальное же общество должно быть устойчивым, консервативным, абсолютно не приемлющим прогресс.

Трудно сказать, читали или нет Клюев или Есенин опубликованную в 1906 году книгу Н. Федорова, да это и неважно. Важно, что крестьянское мировоззрение, которое они отразили в своем творчестве, во многом совпадало с основными положениями «Философии общего дела». Здесь и общеизвестная поэтизация старины («литургия избы» у Есенина), и недоверие к прогрессу (хрестоматийные гонки жеребенка с поездом в есенинском же «Сорокоусте»), и преобладание общинного начала над индивидуальным. Сильно развит был в русском крестьянстве (во взглядах на мир которого христианство причудливо переплеталось с неизжитым язычеством) и культ предков. Есенин в «Ключах Марии» говорит об «отношении к вечности как к родительскому очагу». Что же касается собственно «крестьянской» поэзии, то здесь погост всегда был одним из самых возвышенных образов, одним из самых святых мест. А у Клюева звучит и «мотив воскрешения». В стихотворении из цикла «О чем шумят кедры» состояние счастья и покоя объясняется так:

Как будто в домик под бузиной
Приехала на хлипких дрожках
С погоста мама.

Таким образом, патриархальную и языческую философию Н. Федорова можно, с определенными оговорками, назвать философией крестьянства или близкой крестьянству.

Н. Заболоцкий в конце 20-х годов испытывает влияние другой ветви русского космизма — философии К. Циолковского. Это — тоже философия единства, но единство здесь совсем иного — атомарного — рода. Циолковский «одушевил» и «обессмертил» атом и пришел к мысли об одушевленности всех форм материи. Ведь и минерал, и растение, и животное, и человек состоят из одних и тех же атомов. Жизнь же представляется ему непрерывным обменом атомов, вступающих в бесчисленное число различных комбинаций. После смерти какой-нибудь из таких комбинаций атомы рассеиваются во Вселенной с тем, чтобы вступить в другие конгломераты. Отсюда рождается идея всеобщей и вечной жизни, напоминающая учение о переселении душ. Космизм Циолковского, в отличие от космизма Федорова, обращен не в прошлое, а в будущее, не замкнут на одной планете, а распространяется на всю Вселенную. К тому же Циолковский ратует за научно-технический прогресс. Земля, по его мнению, выполняет в гармоничном, населенном высшими существами космосе роль полигона и заповедника страдания, поэтому человечеству следует усовершенствоваться при помощи науки и расселиться по Вселенной.

В творчестве Заболоцкого многие из этих идей получили оригинальное поэтическое воплощение и развитие. Так, темы науки и «раскрепощения» и образования животных, конечно, навеяны трудами Вернадского, а стихотворение «Метаморфозы» — идеями Циолковского.

Заболоцкого также увлекали и космические идеи Н.Ф. Федорова. Однако значительное место в «Торжестве земледелия» занимает полемика с теми его идеями, которые были близки (а лучше сказать — сродны) крестьянским поэтам 20-х — начала 30-х годов. В 4 главке поэмы («Битва с предками») олицетворяющие прошлое и претендующие на истину ПРЕДКИ не воскрешаются, а, наоборот, их грубо загоняет назад в могилы «новый человек» СОЛДАТ:

Прочь! Молчать! Довольно! Или
Уничтожу всех на месте!
Мертвецам — лежать в могиле,
Марш в могилу и не лезьте!
Пусть попы над вами стонут,
Пусть над вами воют черти,
Я же, предками нетронут,
Буду жить до самой смерти!

Известный критик Андрей Турков очень точно подметил сходство СОЛДАТА и шолоховского Макара Нагульнова. Однако напрашивается еще одна литературная параллель. Ведущий крестьян к новой счастливой жизни СОЛДАТ напоминает Прона Оглоблина из «Анны Снегиной» С. Есенина. Как и Прон, он приходит в изолированную от внешнего мира патриархальную деревню из большого мира, как и Прон, наделен чертами лидера. Заболоцкий явно пародирует интонацию есенинского героя:

Оглоблин стоит у ворот
И спьяну в печенки и в душу
Костит обнищалый народ:
Эй, вы!
Тараканье отродье!
Все к Снегиной!..
Р-раз и квас!

Однако эти интонации можно воспринимать не только как обычную грубость, но и как следствие свойственного новой власти авторитарного мышления.

Таким образом, «Торжество земледелия» Заболоцкого, похоже, перекликается не только с федоровской «Философией общего дела», но и с крестьянской поэзией. Вряд ли случайны текстуальные совпадения с есенинскими «Ключами Марии». Скажем, Есенин приводит пример из былины «О хоробром Егории»:

У них волосы — трава,
Телеса — кора древесная.

А у Заболоцкого ПАСТУХ (то есть самый «отсталый», самый патриархальный, еще доземледельческии элемент деревни) говорит о душе в столь же фольклорных терминах:

«Люди, — плачет, — что вы, люди!
Я такая же, как вы,
Только меньше стали груди,
Да прическа из травы».

Но ключевое место и в философии Н.Ф. Федорова, и в крестьянской поэзии занимает тема предков. В поэзии она получает развитие и конкретизацию в теме материнства, ведь мать — это, так сказать, ближайший предок. В крестьянской поэзии (от Есенина до Рубцова) мать всегда является еще и нравственным идеалом («Письмо к матери»). На это «особое» отношение к матери у «есенинствующих» поэтов указал еще В. Ермилов в роковой для Заболоцкого статье «Юродствующая поэзия и поэзия миллионов (о «Торжестве земледелия» Н. Заболоцкого)»1. Он определил это как «монополию на чувства», «заговор чувств».

У Заболоцкого же матери отведена чисто функциональная, приземленно-физиологическая роль:

...жена не дура,
/Но природы лишь сосуд.
Велика ее фигура,
Два младенца грудь сосут.
Одного под зад ладонью
Держит крепко, а другой,
Наполняя воздух вонью,
На груди лежит дугой.

Столь же различно и изображение этой первичной материнской

функции — процесса деторождения. Например, Н. Клюев в поэме

«Мать Суббота» сравнивает чрево беременной женщины с ульем, который

Двести семьдесят дней
Пестует рой медоносных огней.

И дальше:

Жизнь-пчеловод постучится в леток:
Дескать, проталинка теплит цветок!..

У Заболоцкого смысл этого процесса федоровские ПРЕДКИ растолковывают СОЛДАТУ на понятном тому «механистическом» языке:

Объясняем: женщин брюхо
Очень сложное на взгляд,
Состоит жилищем духа
Девять месяцев подряд.
Там младенец в позе Будды
Получает форму тела.
Голова его раздута,
Чтобы мысль в ней кипела,
Чтобы пуповины провод,
Крепко вставленный в пупок,
Словно вытянутый хобот,
Не мешал развитью ног.

Здесь нет органики, нет тайны рождения, зато есть рационально сконструированный природой агрегат — «женщин брюхо очень сложное на взгляд», не организм, а прибор, напоминающий колбу, в которой выращивается фаустовский гомункулус. Конечно, не стоит обвинять Заболоцкого в принижении роли женщины, поскольку перед нами скорее не образ, а отвлеченная идея.

И наконец, с совершенно противоположных крестьянской поэзии позиций изображена в поэме природа. Во-первых, отмечу, что ни для Клюева, ни для Есенина, ни для Орешина не существует самого этого слова, ибо оно — термин, а они воспринимают окружающее конкретно-чувственно: белая береза, опавший клен и т. д. У Заболоцкого же природа — одно из самых употребляемых слов. И вообще язык поэмы изобилует научными терминами и видовыми понятиями.

Во-вторых, та самая «девственная» природа, которой посвятили столько восхищенных строк поэты деревни, предстает у Заболоцкого как нечто мрачное, дикое, хаотическое:

Тут природа вся валялась
В страшно диком беспорядке,
Кой-где дерево шаталось,
Там реки струилась прядка.

Эта природа наполнена мрачными суевериями, нечистью и т. д. Это — как бы просвещенный партийный взгляд на патриархальную деревню, а заодно и на невежественного мужика — «нехорошего, но красивого». И только преобразованная, она гармонизируется (кстати, тут Заболоцкий разделил общий восторг того времени). Есенин в «Ключах Марии» писал, что крестьянин хочет ставить памятники не Марксу, а корове. У Заболоцкого корова уже почти человек с руками вместо копыт и с грудью вместо вымени:

Богиня сыра, молока,
Главой касаясь потолка,
Стыдливо кутала сорочку
И груди вкладывала в бочку.

Так что вполне заслуживает памятника.

Критик с рапповским прошлым (то есть критик идеологический и поборник теории живого человека) В. Ермилов в уже упомянутой статье писал: «Одной из масок, надеваемых классовым врагом, является шутовство, юродство. Утопить большое, трудное, серьезное дело в потоке юродских, как будто беззлобных, просто шутовских слов, обессмыслить, опустить до уровня какой-то вселенской чепухи — вот объективная классовая цель этого юродства... И одним из элементов этой всеобщей забавной чепухи Заболоцкий делает серьезное и трудное дело борьбы за новое, социалистическое земледелие, в частности борьбу с трехпольем».

Заболоцкий, конечно, не юродствовал уже хотя бы потому, что «борьбу с трехпольем» вел еще его отец-агроном. В его поэме нет ни шутовства, ни иронии. Заболоцкий совершенно искренне излагает в «Торжестве Земледелия» свои натурфилософские взгляды. Это — нечто вроде стихотворного трактата Ломоносова «О пользе стекла». Но вполне сформировавшийся к тому времени стиль эпохи уже не допускал, чтобы научные идеи высказывались «в столбик», а о любви писали «в строчку». Рискну предположить, что советскую критику взбесило именно парадоксальное, гротескное видение Заболоцкого2.

Ведь писал же в конце концов народный академик Лысенко о «закаливании» и «воспитании» растений. И ничего. Никаких оргвыводов. А все потому, что излагал свои мысли по законам жанра — наукообразно и без рифм.

Заболоцкий, конечно, не был и классовым врагом. Напротив, мне он представляется одним из самых аполитичных поэтов 20—30-х годов (см., например, его отношение к Маяковскому). Он и нэп-то не принял не по политическим, а, скорее, по нравственным и эстетическим соображениям. И в «Торжестве Земледелия» он пропел гимн не коллективизации, а сельскохозяйственной науке, научному и механизированному труду, который только и способен преобразовать человека и природу.

И тем не менее при всей гротескности и фантастичности поэма Заболоцкого гораздо ярче передает дух эпохи, столкновение идей, чем километры соцреалистических поэм о колхозной деревне. Потому что это и есть поэзия идей.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 «Правда», 1933, 21 июля.
2 Ведь вот Маяковский все время старался быть остроумным, а степенный Заболоцкий просто «так видел».



Ключевые слова: Торжество земледелия,критика,критическая статья,читать онлайн,русская литература,стихи,поэзия заболоцкого,анализ,рецензии

Читайте также